чертовски хорошо зная, что это не что иное, как дерьмовая пропаганда в поддержку уклонения от смерти, и спрашиваю:
— А как насчет списка пассажиров?
— Я работаю над этим, но мы говорим о нарушении некоторых строгих федеральных законов. У меня есть друг, который сделал для меня несколько звонков, но это может быть рискованно. Я не знаю, захочет ли кто-нибудь рисковать своей работой или поступиться своими ценностями.
— Ценности можно купить по правильной цене, но нам нужно больше людей для этого, — подчеркиваю я с растущей интенсивностью. — Я хочу все, что можно купить за мои деньги. Частные детективы, хакеры, все, что мы можем придумать.
— Я знаю, и поверь мне, когда я говорю тебе, я этим занимаюсь. — Он делает паузу, когда я разочарованно вздыхаю. — С другой стороны, я все приготовил в Уан Гайд-парке, так что квартира будет готова к твоему приезду.
— Я никогда не был так благодарен за покупку этой недвижимости, как сейчас.
— Тебе не следует беспокоиться о безопасности Элизабет там, — говорит Лаклан о здании, в котором у меня есть квартира.
Это один из самых безопасных объектов недвижимости в мире, если не самый безопасный. В тот момент, когда я начал подумывать о строительстве в Лондоне, я решил купить двухэтажную квартиру в Уан Гайд-парке. Меры по обеспечению конфиденциальности выходят далеко за рамки от пуленепробиваемых окон до рентгеновской почты.
После того, как меня застрелили в Чикаго, я не только передал Брюнсвикхилл в частный траст, но и перевел в него лондонскую собственность. Никто не будет знать, где мы с Элизабет, кроме людей, которым я решу сообщить.
— Мне нужно пойти позаботиться о нескольких вещах.
— Я свяжусь с тобой, как только получу последние новости по делу Арчера, — говорит он, когда я направляюсь к входной двери.
— Поторопись, Лаклан. Мне нужно, чтобы все было улажено еще вчера.
— Я займусь этим.
По дороге в главный дом я заглядываю в библиотеку, но Элизабет там уже нет. Только книга, которую она читала, лежит лицом вниз на диване.
— Элизабет, — зову я, не получая ответа в ответ.
Я спускаюсь в атриум, где, как я знаю, ей нравится лежать в шезлонге и наслаждаться солнечным теплом через стекло. Однако комната пуста. Я останавливаюсь на мгновение, глядя в стекло, и в конце концов мое внимание привлекает движение. Я наблюдаю за Элизабет, пока она бесцельно ходит. Она любит совершать долгие прогулки на свежем воздухе, чтобы исследовать окрестности.
Я направляюсь туда, где она находится.
— Что ты делаешь?
— Я никогда не знала, что здесь есть ручей.
— Ты многого не смогла увидеть из — за снега, — говорю я ей, притягивая в свои объятия и прижимаясь губами к ее губам.
Она тихо стонет, проскальзывая руками под мое пальто и обнимая меня за талию.
— Ты замерзаешь.
— Я в порядке, — отвечает она, когда я притягиваю ее еще ближе, крепко обнимая руками ее тело. — Что ты здесь делаешь?
— Я хочу поговорить с тобой, но тебя не было там, где я тебя оставил.
— Где ты меня оставил? — дразнит она, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на меня. — Кто я такая? Твоя маленькая безделушка, которую ты можешь оставить, где захочешь?
— Что — то в этом роде. — Я подмигиваю ей и наблюдаю, как на ее лице появляется прекрасная улыбка. — Пойдем. Посиди со мной.
Мы подходим к скамейке, стоящей у ручья, покрытого льдом.
— Я только что говорил с Лакланом и хотел сообщить тебе, на какой мы стадии в поисках твоего отца.
Беззаботная легкость сменяется тоскующей надеждой.
— Ты хочешь поговорить об этом прямо сейчас? — спрашиваю я, когда язык ее тела внезапно меняется.
— Да. — Ее голос полон тревоги, она жаждет ответов. — Что ты нашел?
— Доказательства его смерти.
— Но он не мертв. — Ее голос дрожит от еще большей тревоги.
— Я знаю это. Лаклан делает все возможное, чтобы получить копию списка пассажиров. Когда мы ее получим, мы сможем двигаться дальше.
— Ну, и сколько времени это займет?
— Он работает так быстро, как только может, но у него нет прямых связей с авиакомпанией.
Разочарование отражается на ее лице, и я наблюдаю, как ее тело напрягается и глаза блестят от непролитых слез. Она неподвижна, и ей требуется вся ее сила, чтобы не потерять самообладание. Хотел бы я дать ей ответы, в которых она так нуждается. Это болезненное зрелище — видеть, как любимый человек так сильно страдает.
Я обнимаю ее за плечи и уговариваю:
— Плакать — это нормально. Будет не так больно, если ты отпустишь часть боли.
— Я провела всю свою жизнь, оплакивая своего отца, и это никогда не уменьшало боль, — говорит она, отвергая мои слова.
— Посмотри на меня, — требую я, и когда она это делает, я продолжаю, — это не нормально. То, что ты все держишь в себе — это нехорошо.
— Почему ты так сильно хочешь увидеть, как я сломаюсь?
— Ты сейчас ломаешься, — возражаю я. — Ты заставляешь себя не чувствовать боли. Ты отталкиваешь меня. Ты возводишь каменную стену, но это всего лишь фасад всей твоей разбитой души. Ты — рай для дураков, но я не дурак. Я вижу тебя насквозь.
— Ты придурок, — огрызается она, злясь, что я играю в ее же игру, но я не отступлю.
— Чего ты боишься? Что я вижу тебя в таком облике, которого ты стесняешься? Я видел тебя в худшем образе. Или ты все еще беспокоишься о том, что слишком сильно чувствуешь, что развалишься на части и не сможешь собрать все воедино? В чем дело?
— Почему ты так сильно давишь?
— Если ты не можешь собраться с мыслями, тогда я сделаю это за тебя.
— Остановись!
— Так вот почему ты не позволяешь мне прикасаться к тебе?
При этих словах она пытается вырваться из моих объятий, но я крепко сжимаю ее руки.
— Отпусти!
— Почему ты не позволяешь мне трахнуть тебя? — Я шиплю, теряя контроль и позволяя разочарованию и отторжению выплеснуться из меня. — Ответь мне, ради Христа!
Мой голос срывается от гнева, когда она борется с моей хваткой, и, в конце концов, я ослабляю хватку и позволяю ей освободиться от меня. Она встает и отшатывается, кипя от чистого гнева.
— В этом проблема? — выплевывает она. — Твое эго задето, потому что ты не можешь залезть ко мне в штаны?
Я встаю и подхожу прямо к ней, грудь к груди.
— Ты чертовски хорошо знаешь, что если бы я хотел то, что у тебя в штанах, я взял бы это.
— Тогда возьми это. Мне насрать. Если
