class="p1">Игнатий-грек озабоченно покачал головой. И не стал задерживаться в бурлящей страстями Москве. Он помнил её благообразной, уветливой, такой и впредь хотел видеть. Пока же не хотелось в ней быть, и он умчал на северо-запад от столицы, к Волоколамску. В Иосифо-Волоколамском монастыре он сменил лошадей и поспешил к Старицам. Нетерпелось ему получить благословение Иова.
Да мчал напрасно. Как прибыл Игнатий в Успенский монастырь, обожгло его холодом. Въехал он за монастырские стены будто во вражеский стан. Только пока ждал, чтобы ворота перед ним открыли, прошло больше двух часов. И показалось ему, что молва впереди бежала и оповестила игумена Дионисия, с чем пожаловал архиепископ Рязанский. И без малого в чём ошибся.
За те два часа, что ждал Игнатий у ворот, игумен Дионисий и патриарх Иов о многом переговорили. Узнав от Дионисия, кто примчал из Москвы в Старицы, Иов вначале сказал кратко:
— Ведал в нём римской веры мудрование, не жду добра.
— Да всё к тому клонится, — согласился Дионисий. — Готов разбить ворота кулаками, такое нетерпение им движет.
— Он всегда был горяч и нетерпелив, всегда старался схватить, что и не проглатывалось. Да вытащил его на свет Божий из Рязани, поди, сам Гришка Отрепьев и поманил его на патриарший престол. И примчал он сюда получить благословение моё: устав церкви ему знаком, ведает, что иерархи слушать его не будут без моей воли.
— Владыко святейший, скажи слово — и отправим его восвояси.
— Не надо, сын мой. Впусти его, послушаем, чем удивит.
И вот наконец-то Игнатия допустили к Иову. А по пути Дионисий предупредил архиепископа:
— Буду твоим свидетелем в разговоре с первосвятителем.
— Зачем? — возразил Дионисий. — Нам свидетель — Всевышний.
— Но ты не спросил совета у Бога, когда отправлялся в путь. Како же можешь призывать его! — И, приведя Игнатия в келью Иова, остался там.
Игнатий попросил Иова благословить его.
— Владыко святейший, жду твоей милости.
Иов стоял у аналоя, перед раскрытой Библией. Он никак не отозвался на просьбу Игнатия. Но спросил:
— Зачем ты ищешь судьбу? Разве тебе мало дала русская церковь от щедрот своих?
Игнатию нечего было ответить на этот упрёк, и он стал давить на патриарха силою.
— Аз прибыл с повелением царя, дабы благословил меня, святейший, на престол православной церкви греческого закона.
— Да, наша церковь греческого закона. И ты — грек. Но тебе не достичь патриаршего престола. Ты латинянин тайный и всё ещё грешишь. Нет тебе моего благословения, неблагодарный.
Игнатий ещё просил, но сильных доводов у него не было, и патриарх остался глух и нем. Потеряв терпение, посылая угрозы Иову, Игнатий покинул келью, монастырь и Старицы. Он возвращался в Москву посрамлённый отказом, думающий не о покаянии за свой дерзостный поступок, но об отмщении мягкосердому богомольцу Иову. Игнатий забыл всё, чем был обязан патриарху. Небо и землю затмила ему вершина власти над русской православной церковью. Он появился в первопрестольной в тот день, когда суждено было свершиться чёрному, недостойному истинных россиян злодейству.
Казалось бы, в этот летний погожий день Никиты-гусятника, когда крестьяне ждут хорошего урожая, потому как приметы о том показали, всё в природе должно славить любовь и мир. Но в сей день вооружённые и сильные люди шли убивать слабых и беззащитных.
Лжедмитрий сказал послам в Серпухове, что он не въедет в Москву, пока же она не будет очищена от плевел семени Бориса Годунова. Себе Лжедмитрий признавался, что хотя он и не желает смерти Фёдора Годунова, но вынужден обречь на неё юного царя. Самозванец боялся, что, злодейством захватив престол, пострадает от низвергнутого. И он нашёл злодеев, которые взяли на себя иудин грех и исполнили волю «будущего царя».
10 июля в день Никиты-гусятника, князья Иван Голицын и Василий Рубец-Мосальский, дьяки Молчанов и Шерефединов да несколько отпетых злодеев, облачённых в стрелецкие кафтаны, ворвались в дом Годуновых и, обнажив оружие, бросились на юного Фёдора. Сильный и смелый, он упорно боролся с нападающими, сразил одного, ранил другого, но злодейский удар сзади по голове дубиной свалил его на пол. Враги набросились на него, завалили подушками и удушили. Мать Фёдора ещё металась в отчаянии, но Василий Рубец-Мосальский приказал задушить и её, положить рядом с сыном.
Потом князь Василий долго метался по палатам и наконец нашёл то, что искал. Десять дней назад ему не удалось пленить Ксению Годунову. Теперь он её никому не хотел уступить и увёл к себе домой под охраной стрельцов. Он обрекал юную красавицу Ксению на более горькую и позорную судьбу, чем матери и брата. Князь решил сохранить её для потехи Лжедмитрию, который был много наслышан от Мосальского о необыкновенной красоте этой русской девушки.
Игнатию не довелось быть свидетелем жестокой расправы над царской фамилией, но в московитах он увидел скорбь. Горожане не поверили слуху, пущенному подручными Лжедмитрия о том, что царь Фёдор и его мать Мария отравили себя в страхе за насилие и поругание трона. Не чтила злодеев Москва. И архиепископ Рязанский не стал задерживаться в первопрестольной, велел гнать коней в Серпухов, чтобы уведомить «царя» о непреклонности патриарха Иова да попросить нового совета.
Встреча с Лжедмитрием была короткой. Самозванец повелел Игнатию возвращаться в Старицы и силою добыть согласие и благословение.
— Возьми его в хомут и испытай калёным железом, — зло произнёс Лжедмитрий. И в сей миг он был похож на мнимого отца Ивана Грозного, жестокого и немилосердного ко всем, кто не подчинялся его воле. — Стрельцов возьми ярых!..
Игнатий загнал две тройки лошадей: одна запалилась под Лотошино, как миновал Волоколамск, другую загубил на Волге под Старицами. Да всё опять же напрасно. Осадив патриарха бранью и угрозами пыток, он не склонил его к предательству веры православной. Иов оставался непреклонен.
Разъярённый Игнатий пытался силой увести патриарха из монастыря. Он позвал своих услужителей и двух стрельцов, что сопровождали его. Но в монастырь людей Игнатия не пустили. Пошёл один, разговаривал круто.
— На Лобном месте или в пытошных башнях отдашь своё благословение, выживший из ума старик!
— Готовому умереть смерть не страшна, — отвечал на брань Иов. — А ты, заблудший, ещё будешь каяться. Да непрощён останешься.
Конец злобным действиям Игнатия положил игумен Дионисий. Он привёл к келье патриарха седмицу монахов, сильных и решительных, и сказал:
— Уезжай добром, гречанин, а не то сгинешь в подвалах за поругание святого отца нашего.
Игнатий вовремя
