до центра города, Винченцо чуть не вывихнул шею, пытаясь увидеть и запомнить все вокруг. На площади Миссори, в самом центре столицы Ломбардии, они с Фабрицио расстались и договорились встретиться в небольшой дешевой гостинице, которую проехали тремя кварталами ранее. По сути, гостиница была ночлежкой со странным для города, не имеющего своего морского порта, названием «Пристань». Свой черный дорожный баул с вещами и котомку с продуктами Винченцо оставил в телеге у Фабрицио — ну, не таскать же их целый день по Милану.
Перуджио, не спеша, разглядывая дома выпученными глазами, добрел до кафедрального собора Дуомо по виа Маззани и замер, как вкопанный, с открытым ртом. Такой удивительной красоты он в жизни не видел. Ну, разве что на картинках. Но ни одна картинка не передавала действительные масштабы готического сооружения, ни одно размытое изображение не могло передать величественность и энергетику здания, которое строилось и отделывалось шесть веков, и было вторым по величине христианским строением после Собора Святого Петра в Риме.
Потоптавшись на Плацца дель Дуомо, и, так и не решившись войти внутрь, Перуджио бездумно свернул на Сверо–Запад по виа Мерканти, а затем, перейдя Плацца Кордусио, медленно пошагал по виа Данте.
Земную жизнь пройдя до половины,
Я оказался в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.
Каков он был, о, как произнесу,
Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!..
Слова из Божественной Комедии сами всплыли в голове, как только он увидел на стене одного из домов вывеску с названием улицы.
Так горек он, что смерть едва ль не слаще.
Но, благо в нем обретши навсегда,
Скажу про все, что видел в этой чаще.
Не помню сам, как я вошел туда,
Настолько сон меня опутал ложью,
Когда я сбился с верного следа.
Но к холмному приблизившись подножью,
Которым замыкался этот дол,
Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,
Я увидал, едва глаза возвел,
Что свет планеты, всюду путеводной,
Уже на плечи горные сошел.
Тогда вздохнула более свободной
И долгий страх превозмогла душа,
Измученная ночью безысходной.
И словно тот, кто, тяжело дыша,
На берег выйдя из пучины пенной,
Глядит назад, где волны бьют, страша,
Так и мой дух, бегущий и смятенный,
Вспять обернулся, озирая путь,
Всех уводящий к смерти предреченной.
Когда я телу дал передохнуть,
Я вверх пошел, и мне была опора
В стопе, давившей на земную грудь[2].
Услышанный однажды на уроке отрывок бессмертного произведения, прочтенный учителем сеньором Богетти, остался в памяти молодого человека навсегда.
Виа Данте привела Винченцо сначала на виа Бельтрами, а затем к великолепному и грозному, пугающему своей совершенной красотой Замку Сфорца. Высоченные неприступные стены цитадели, считавшейся когда–то одной из самых больших и несокрушимых в Европе, семидесятиметровая надвратная башня, спроектированная и надстроенная самим Антонио Аверулино по прозвищу Филарете, огромная и протяженная подковообразная площадь Плацца Кастелло, разбитая по приказу Наполеона Бонапарта в годы Цизальпинской республики. Кастелло Сфорцеско впечатлял.
Перуджио простоял перед замковыми вратами полтора часа, боясь пошевелиться, словно от его движения весь замок рухнет в считанные секунды, рассыпавшись в прах, а затем медленно поплелся обратно.
До вечера было еще совсем далеко, но Винченцо уже, словно послушный ученик, стоял перед входом в гостиницу «Пристань» и поджидал Фабрицио.
Милан поразил его. Слишком тяжеловесными казались дома, слишком широкими улицы, а небо через чур серым. Странное, непонятное чувство дискомфорта и тревоги вызывал этот город в душе у Перуджио. Восторг от созерцания Кафедрального Собора Дуомо и Кастелло Сфорцеско уже улетучился, растворился, как маленькое, случайно забредшее на июльское небо облачко в жаркий день. Не было какого–то трепета. Не было желания погрузиться в этот город и остаться здесь навсегда. Напротив. Появилось желание уехать отсюда, сбежать, спрятаться где–нибудь подальше от него.
То, что он находится в другом городе и далеко от родителей, совершенно не придавало его внутренним ощущениям радости. Чувство свободы, о котором толковал ему Фабрицио, совершенно не ощущалось и не кружило голову. Скорее, разочарование в этой самой свободе, что на поверку оказалась ограниченной, еще даже не успев раскрыться в полной мере. Интересно, Фабрицио именно это и имел в виду, говоря о Божьих законах, являющихся рамками для свободы?
Если так, то получается, сейчас Винченцо ощущает нежелание Бога, чтобы он находился в Милане. Перуджио никогда не был набожным человеком. Лишь под влиянием твердой руки матери, он посещал церковь, причащался и исповедовался. Как–то не укладывалось у него в голове божественное слово. Не понимал он и то, зачем нужно молить Бога о каком–то прощении, ведь сам Винченцо ничего, по его мнению, предосудительного не делал. Да, и что есть грех как таковой? Нарушение законов, придуманных людьми? Нарушение заповедей, опять–таки появившихся у человечества от тех же людей? Кто знает, чего хочет Бог! Ведь пути Его все равно неисповедимы. Так все–таки, это Бог не хочет, чтобы он сейчас находился в Милане или это его собственное чувство неприятия этого города?
А еще он ни как не мог представить себя механиком и совершенно не жаждал им становиться. Он очень любил отца и уважал его желание укрепить статус и благополучие семьи, но сама мысль о том, что ему предстоит заниматься всю жизнь делом, которое ему не только не интересно, но и неприятно, претила Винченцо.
Он грустно вздохнул и посмотрел по сторонам. На углу мальчик держал в руках стопку газет и, размахивая одной из них, кричал на всю улицу, озвучивая заголовки.
— В Италии будет сформирован новый кабинет министров! — выкрикивал он. — В водах у берегов Сардинии затонуло рыболовное судно! Спасся только один человек! В Париже собираются снести Эйфелеву башню! Железная Дама больше перестала быть нужной Парижу, простояв всего один год!
Винченцо купил газету и, развернув ее, на второй странице увидел фотографию Эйфелевой башни, уже ставшей символом Парижа, и долго смотрел на ее изображение.
— К черту все! — прошипел он и обернулся к мальчику. — Скажи, как пройти к вокзалу. Из Милана ведь ходят поезда в Париж?
— Да, сеньор,
