Мать вышла на крыльцо в ожерелье из прищепок, с тазом мокрого белья в руках.
– Вот, – сказал Сашка. – В бочке тонул на стройке. Я вытащил. Утопить хотели, а может, сам нечаянно свалился.
Мать поставила таз на ступени, сняла с веревки высохшее полотенце, присела на лавку, расстелила его на коленях и взяла у Сашки кота.
– Молодой совсем, котенок еще.
Пока вытирали, кот сидел смирно, не сопротивлялся. Сашка почесал его за ухом. Кот чихнул.
– Подай шерстяной платок, – сказала мать. – В прихожей висит на крючке.
Сашка подал. Коту свернули подстилку и вынесли на крыльцо, на солнце.
– У нас есть молоко?
– Кефир.
– Может, поест?
Сашка сдернул за язычок зеленую крышку, налил полтарелки, накрошил белого хлеба.
– Ешь, – придвинул поближе.
Кот ел жадно, давился, глотал и опять давился. Доел. Вылизал тарелку до блеска.
– Оголодал, бедняга. Ах ты, горе-горемычное! Да я тебе еще дам, не жалко.
Кот и вторую тарелку вылизал дочиста. Свернулся в бублик на платке, уснул.
– Мам! – сказал Сашка. – Можно, он у нас поживет?
И Мурзик остался. На следующий день мать съездила в центр и купила для него железную миску.
– Крыс будет ловить, – сказала она отцу.
* * *
Кот умел разговаривать. Не буквально, нет – он вкладывал Сашке в голову слова. Телепатически. Сам Сашка телепатически вкладывать не умел, поэтому все говорил коту так. И кот понимал.
Это обнаружилось на стройке. Втроем с Толя-ном Санкиным и котом они ходили играть в прятки к мосту. Туда им было можно.
– Вы чьи такие? – спрашивали рабочие.
– Батя здесь крановщик, – отвечал Сашка, и от них отвязывались. Только прораб гонял иногда, он был вредный мужик.
Вдоль берега распластался завод по производству железобетонных блоков – мостовые перекрытия делали прямо на стройке. Через этот завод короткой дорогой ходили на реку – он не был огорожен. Территорию рассекали огромные рвы – на железнодорожных платформах сюда завозили гранитный щебень, который смешивали с цементом и отливали плиты для пролетов. Во рвах попадалась сера, за день можно было набрать майонезную банку. Серу жгли, она давала адский запах, горела сухим сизым огнем. Это была ценная штука. Тут и там на стройке стояли «поилки» – автоматы с газированной водой, бесплатные, для строителей, срабатывали не от монетки, а от кнопки. Жалко, что без сиропа.
Строительство моста шло с понтонов – стальных параллелепипедов двадцать на двадцать и высотой метра три, соединенных широкими перекладинами. По ним можно было добраться до середины реки и удить на глубине крупную рыбу: судака, сазана, леща.
Сашке нравилось в Мостопоезде. Место для игр здесь было шикарное: вокруг теплушки, бараки со стройматериалами, перекрытия, цистерны, трубы, трансформаторы, мотки кабеля, лебедки, тележки, бурелом арматуры...
– Мы спрячемся, а ты ищи, – велели коту. Куда бы заныкаться?
– За теплушки не выходить, – сказал кот, и Сашка услышал. Толяну он не сказал.
Кот находил их всегда, самое большее ему требовалось на это десять минут.
– Теперь твоя очередь.
Мурзик мчался за склады. Он прятался в разных местах, но так, чтобы Сашка с Толяном могли отыскать, и никогда не убегал за границы игры. По уговору.
Кот быстро освоился и стал хозяином двора. Конкуренции он не терпел. Когда соседский Васька впервые пришел шипеть под окна в огородец, Мурзик изодрал ему левое ухо.
– За территорию воюет, – сказал отец. – Правильно, кот. Гони всех отсюда вон.
Вечером отец бросил в миску побольше та-раньки.
– Вкусная, – сказал кот.
Кот ходил за Сашкой по пятам, как собака, поэтому Толян и предложил сделать ему поводок и ошейник. Сашка выпросил у матери старый пояс от платья.
– Смотри не задуши.
– Я просторно сделал, – ответил Сашка.
– Пойдем на камни, – сказал Толян.
Сашка держал в руке поводок. Мурзик мелко трусил позади. Они шли рыбацкой тропкой между валунов. Река шуршала слева, лизала берег, колыхала тину. От старой баржи на воду падала длинная тень.
Навстречу, от Артиллерийских Камней – рядом стояла воинская часть – пробиралась тетка с бидоном. Тетка как тетка, ни молодая, ни старая.
– Ребята, вы не топить его ведете? «Дура какая», – подумал Сашка.
– Ага. Сейчас утопим.
– Мальчики, отпустите кота! – бросилась спасать Мурзика. Бидон заплясал в ее руке, и Сашка увидел, что в нем лежат абрикосы. Кот изогнулся в излучину, поднял хвост клюкой, зашипел.
– Пустите, мы просто гуляем.
– А-а-а... Я думала, вы того...
Сашка с Толяном сели на макушку склона, стали разглядывать крабы-краны, людей-муравьев, серебристую цепочку понтонов. Капитальный мост строили взамен старого, наплавного. Он должен был напрямую соединить правобережную Варваровку с городом, короче связать Николаев с одесской дорогой. Это было самое начало Бугс-кого лимана: километром выше по течению с Южным Бугом сливался Ингул, и они, соединясь, несли свои воды дальше в Черное море. Но часто казалось, что река повернула вспять: пресная вода смешивалась в устье с соленой, и та давала обратное, верхнее течение.
Толян ослабил петлю, стянул с кота ошейник. Мурзик улегся на теплый валун и стал смотреть, как над волнами кружат чайки. Зрачки его сузились до тминных зерен.
– Птица, – сказал кот.
На соседний валун села чайка. Из клюва свисала скользкая тушка мелкой рыбешки.
С берега было видно, как по Бугу туда-сюда мотает косяки оглушенного судака – мостостроители каждый день взрывали грунт под опоры. Пресным течением стаю сносило к Сухому Фонтану, соленым – обратно, к Артиллерийским Камням.
– Много рыбы, – сказал кот.
– Она плохая, – ответил Сашка.
– Что? – не понял Толян.
– Жалко судаков, все сдохли. Бычков, что ли, наловить...
Сашка знал, как отличить свежую рыбу от тухлой. Надо было посмотреть жабры: у свежей они бордового цвета, а у пропавшей – белесые, светло-розовые. И еще мутные глаза. Динамитная рыба вся была крупная, но ее никто не брал, даже если жабры красные. Все брезговали. И Сашка тоже брезговал.
На мелководье в шелковой слизи водорослей водились креветки. Снимешь трусы, проведешь по камню – вот тебе полная банка. Сашка с Толя-ном варили их на костре. Бугская вода была солоноватая, и получалось вкусно. На креветки хорошо клевало. Если оторвать им хвост и правильно насадить, ловился крупный бычок. Но удочки остались стоять в сарае, про них забыли.
– Ага, сгоняй, – сказал Толян. – Я здесь позагораю.
– Мурзик, пойдешь со мной? – поманил Сашка. – Нет? Я скоро.
В сарайчике он взял снасти, прихватил пустое ведро, достал из погреба банку с червями. Водяные черви приносили двойную добычу: рыбу, во-первых, а во-вторых, накапывая их на берегу, Сашка собрал коллекцию находок. В прибрежном песке попадались ложки – позеленевшие медные и алюминиевые солдатские, на них были выцарапаны имена. Немецкие пуговицы – стеклянные с офицерских морских кителей и алюминиевые с пехотинских мундиров. Россыпью – гильзы, пули, монеты. Один раз Сашка нашел разбитый бинокль, а Толян – редкий значок с надписью «КИМ» – Коммунистический интернационал молодежи. Потом это стал комсомол.
Улов оказался неплох – Сашка принес домой с полсотни бычков. Мать пожарила их на большой сковороде в рапсовом масле. С десяток перепало и Мурзику. Он мог бы и больше сожрать, да кто ж ему даст.
* * *
Из мойдодыра капала вода. Кот лежал на приступочке, на белом вафельном полотенце, которым мать натирала стаканы, смотрел на капель и медитировал.
В кухню зашел отец, выложил из авоськи на стол буханку, шмат сала, бордовые кегли баклажанов.
– Разлегся, сибарит. – Отец переложил папиросу в угол рта, двинулся к раковине. – Пшел вон.
Он схватил Мурзика под ребра, легко перебросил через порог на крыльцо.
– Мешал он тебе? – буркнул Сашка.
– Это же кот.
Отец скомкал полотенце, швырнул в таз с грязным бельем, вымыл руки. Сашка пожал плечами. Мурзик спал вместе с ним на раскладушке. Все знали, никто после этого Сашкой не брезговал. Чего это отец. «Это же кот»... Ну и что.
За месяц до ноябрьских праздников мать купила на рынке живого гуся. Перед праздниками все дорожало, и она позаботилась заблаговременно.
– В канун забьем, в горчице с яблоками запеку, – сказала она и заперла птицу в сарае.
Первый день кот вьюном вился вокруг.
– Нельзя, Мурзик, нельзя. Мамка на седьмое ноября купила.
Отец рассмеялся:
– Такой если клювом долбанет, убьет кота насмерть.
Гусь отказывался есть. Соседка посоветовала размочить в воде белый хлеб и пальцем пропихнуть ему в горло. Мать пропихнула. Раз, другой. Так и кормила его целый месяц, намучилась. Но отведать гусятины не довелось.
– Съели гуся-то? – спросила после праздника соседка.
– Остались мы, Зоя, без гуся. Выпотрошила, повесила на полчаса за окно, и тю-тю.
