Читаем без скачивания Честный акционер - Фридрих Незнанский

— Значит, закрываете дело? — не столько спросил, сколько констатировал Павел Петрович густым басом.

— С какой это стати? — удивился Турецкий.

— Ну как же. Убийцу вы уже нашли… Его и не нужно было искать. Заказчика… или как там он у вас называется… тоже схватили. Чего ж тянуть-то?

— Напрасно вы так, Павел Петрович. Я не закрою дело, прежде чем не разберусь со всеми деталями этого… происшествия.

— Происшествия, значит? — Павел Петрович усмехнулся по-цыгански: недобро и угрюмо. — Вот, значит, как вы его называете?

— Неважно, как мы его называем, — спокойно сказал Турецкий. — Важно найти истинного виновника. Пока у нас нет никаких зацепок, кроме…

— Кроме изуродованного трупа, который остался от моего сына, — докончил за него Кизиков. — Чего уж там церемониться, называйте вещи своими именами. — Он хрипло вздохнул и стиснул пальцы на набалдашнике. — Не по злому умыслу Генка на это решился, товарищ следователь. Видит Бог — не по злому. Обижен он был на жизнь. И обижен сильно. За Чечню, за ноги мои оторванные, за то, что образования толкового получить не смог. Вот, думаю, через эту обиду все и случилось.

— То есть вы считаете, что Геннадий действовал по собственной инициативе?

Кизиков нахмурил черные с проседью брови и блеснул на Турецкого угольно-черным глазом.

— Точно сказать не могу. Он мне… как вы и сами понимаете… об этом не рассказывал. Но думаю, что до мыслей черных дошел собственной головой. Генка не из тех, кто стал бы убивать за деньги. Принципиальный был парень, твердый, как железо.

— А вы не замечали в его поведении ничего странного?

— Чего именно?

— Ну, может, у него появились странные знакомые? Или он стал куда-нибудь уходить по вечерам? Может, упомянул кого-нибудь в разговоре?

Павел Петрович задумался. Думал он долго, тяжело шевеля морщинами на лбу. Затем покачал головой и ответил:

— Да нет, ничего такого. С друзьями я его не знаком. А по вечерам он всегда куда-нибудь уходил. Молодой ведь, чего ему дома-то сидеть. Да и спать я ложусь рано, часов в девять. Нет, ничего странного не замечал. Да и вообще, неразговорчивый он у меня был. Иной раз, пока ужинаем, словом не перекинемся.

— Вы жили вдвоем?

— Да. Вдвоем. С тех пор как Лариса, дочка моя, квартиру полтора года назад сняла, так одни и остались. — На губах Кизикова заиграла добрая улыбка. — Студентка она у меня, — с нежностью в голосе сказал он. — В МГУ учится, на менеджера по связям.

— Вы с ней общаетесь? — спросил Турецкий.

Павел Петрович покачал головой:

— Увы, почти нет. Заходит иногда в гости, но не чаще чем раз в месяц. А то и в два.

— Ас Геннадием она общалась?

— С ним еще реже. Они никогда не дружили, хоть и разница между ними была всего в полтора года. Слишком разные у них были характеры и слишком разные компании. Лариса — девочка веселая и общительная. А Генка… Генка у меня был парнем серьезным. Лишний раз не улыбнется. Это он в меня такой уродился. Жена-то у меня, царство ей небесное, жизнерадостная была.

Александр Борисович слушал старого солдата внимательно, чуть прищурив серые глаза. Когда Кизиков замолчал, он спросил:

— Вы сказали, что Геннадий был принципиальным. А мог он по принципиальным соображениям…

Александр Борисович на мгновение замялся, и Кизиков докончил за него:

— Человека убить?

Турецкий кивнул.

Кизиков метнул в него быстрый взгляд, дернул уголками красного рта и тихо сказал с холодком в голосе:

— А кто не мог бы?

Ответ несколько обескуражил Турецкого. Он внимательно вгляделся в лицо Павла Петровича, словно рассчитывал разглядеть в нем что-то новое, что-то, что он упустил при первом, поверхностном взгляде. Однако смуглое лицо Кизикова было непроницаемо.

— Геннадий был знаком с Борисом Берлиным? — спросил тогда Турецкий.

Павел Петрович качнул большой кудрявой головой:

— Откуда? Берлин даже на порог кабинета бы его не пустил. Олигархи, ведь они где? Наверху! Как звезды. А мы, грешные, только под ногами у них путаемся. Наступят — и не заметят. Правильно я говорю?

— Не знаю. Может быть.

— Вот то-то и оно, что не знаешь, — с каким-то мрачным удовлетворением констатировал Кизиков. — Ничего-то ты про нашу жизнь не знаешь, а еще хочешь Генку моего понять. В душу к нему хочешь влезть, царство ему небесное. Да только душа его уже не здесь. А раз так, то и разговору тут быть никакого не может. Он убил. Генка. А сам или по наущению — какая теперь разница?

— Разница есть, — возразил Александр Борисович. Он вставил в рот сигарету и прикурил от железной, пахнущей бензином зажигалки. Выпустил облако дыма и повторил: — Разница есть, Павел Петрович. Если заказчик существует, он должен сесть в тюрьму. Не скажу, что этим можно исправить человека, но одним негодяем на свободе станет меньше. Ведь так?

— Так-то оно так. Да только не верю я ни в какого заказчика. Генка ни у кого в услужении никогда не был. Не таким человеком я его воспитал. А вот отомстить за свои обиды он мог.

Турецкий стряхнул с сигареты пепел и поинтересовался:

— Чем же его могли обидеть погибшие генералы?

— А вот этого я не знаю. Ненавидел он начальников. И генералов ненавидел. Считал, что из-за них наши ребята в горячих точках гибнут. А пока они гибнут — генералы жируют.

— Если не было заказчика, тогда с кем он общался по рации? — вновь спросил Турецкий.

Кизиков повернул голову, посмотрел на следователя долгим, тяжелым взглядом и вдруг спросил:

— А была ли рация?

— То есть как это? — не понял Александр Борисович.

Кизиков пожал плечами:

— Сам подумай. Может, кто-то очень сильно хотел, чтобы в кармане у Генки нашли эту рацию? И чтобы связана она была с кабинетом Берлина?

— Гм… — Турецкий пощипал пальцами чисто выбритый подбородок. — Вам бы только детективные романы писать. Неужели вы и в самом деле верите, что Геннадий мог пойти на такое преступление один? Без помощников, без поддержки. Без денег, наконец.

— Не знаю, — глухо ответил Павел Петрович. — Ничего-то я, старый, не знаю. — Он вдруг опустил плечи и сразу осунулся и словно постарел лет на десять. — Черт… Отмотать бы пленку на четыре дня назад. Уж я бы не допустил, чтобы мой сын… чтобы мой Генка… — Голос Павла Петровича дрогнул, и он замолчал, не закончив фразу. Черные, цыганские глаза Кизикова заблестели от слез.

8

День для Турецкого был тяжелый и трудный. Он переговорил с десятком людей, сколотил следственную бригаду, проверил те скудные факты, которые имелись в материалах дела о гибели генералов, и, наконец, в десять часов вечера пришел домой. Вечер этого трудного дня оказался еще тяжелее. Жена с дочкой уехали на неделю в пансионат, «подышать свежим воздухом и прочистить легкие от городской копоти», как выразилась Ирина. Нинка долго упиралась, заявляя, что ей и в городе неплохо дышится, но характер у Ирины Генриховны был железный, и в конце концов сопротивление дочери было сломлено. Правда, СД-плеер и пяток дисков с любимыми песнями Нинке отстоять удалось (Ирина Генриховна была против, подозревая, что эта «адская машинка» не даст ей пообщаться с дочерью; и, как выяснилось позднее, подозрения ее не были напрасны).

Просидев часа полтора над делом о гибели генералов, Александр Борисович почувствовал, что у него начинает болеть голова. Слава богу, под рукой оказался цитрамон. Турецкий проглотил сразу две таблетки, запив их остывшим кофе. Около часу ночи он лег в постель, но, несмотря на то что веки его отяжелели, а в голове появилось такое чувство, словно ему под черепную крышку запихали комок ваты, сон никак не шел.

«Это все проклятый кофе, — сказал себе Турецкий. — Говорили тебе, дураку, не пей кофе на ночь!» И тут же он вспомнил, что и в состав цитрамона входит кофеин. Эта мысль окончательно его разозлила. Поднявшись с постели, Турецкий отправился на кухню в надежде, что выкуренная на ночь сигарета успокоит его расшалившиеся нервы, и он сможет уснуть.

Но не тут-то было. Мысли — одна навязчивее другой — лезли в его голову с настырностью тараканов.

В конце концов Александр Борисович оставил попытки уснуть, включил настольную лампу, пододвинул к себе телефон, снял трубку и набрал номер другого полуночника, в обыкновение которого входило не спать до двух часов ночи, а утром подниматься с постели как ни в чем не бывало — свежим и бодрым, будто после долгого, крепкого сна. Этим счастливым человеком был генерал-майор милиции Вячеслав Иванович Грязнов.

— Алло, Слава? Это Турецкий.

— А, привет, — раздался в трубке вялый голос Гряз-нова. — Что, тоже не спится?

— Угу. Наглотался, понимаешь, на ночь кофе, теперь вот мучаюсь.

Грязнов хмыкнул и изрек:

— Кофе, Саня, здесь ни при чем. Бессонница — проблема всех стариков. Это, так сказать, первый звоночек.