Леона. А зовут тебя как?
Квентин. Квентин… А вас, мисс? (Встает.)
Леона. Леона Доусон. А его как?
Квентин. Бобби.
Леона. Не отбивайся от компании, Бобби. Иди сюда, мой золотой. Вот твое место. (Кладет руку на плечо застывшего в напряженной позе мальчика.) …Ты прямо настоящий джентльмен — обувка замшевая, как у ковбоя в кино, и спортивная куртка с медными пуговицами и… (Играет его шарфом.)
Билл (хитро). Спроси, он три доллара мне разменяет?
Квентин. Да, если у вас есть такие деньги.
Леона. Не будем обращать внимания на хамов. Эта образина точно нам виски не нальет… А я ведь всегда перед уходом доллар ему на столе оставляла — и вот благодарность за это. Сегодня же годовщина смерти моего братика, могла же я немного дать волю чувствам. Ну, так какая муха укусила тебя и этого мальчика из Айовы, где кукуруза «во» какая вылезает, я хотела сказать — вырастает.
Квентин. Я с партнером всегда сначала договариваюсь. А он что?.. Вы только посмотрите на него! Разве он похож на «голубого»? Нет, но я это предполагал. Я положил ему руку на колено, а он сверху свою руку кладет, а это уже никуда не годится.
Бобби. «Голубой» — не понимаю я таких словечек, для меня они пустой звук.
Леона. Ничего, у тебя вся жизнь впереди, поживешь — поймешь, что почем. У него глаза прямо как у моего братика, ей богу. Ты ему заплатил?
Квентин. За разочарование?
Леона. Да хватит дуться. Дай ему пятерку, десятку. Раз сам набился, а потом раздумал, сам и виноват, надо раскошелиться.
Бобби. Не нужны мне его деньги. Я-то думал, он хороший — он ведь понравился мне.
Леона. И ты тоже хорош. (Поворачивается к Квентину.) Дай-ка бумажник. (Квентин дает ей свой бумажник.)
Бобби. Ему не я был нужен. Не хочу ничего от него брать.
Леона. Дурачок, так ведь принято, не глупи. (Достает из бумажника банкноту и засовывает ее в карман рубашки Бобби. Тот пытается вернуть деньги.) Ладно, пусть у меня пока побудут, потом все равно тебе достанутся. А у него одно на уме: как бы поскорей улизнуть и успеть еще кого-нибудь подцепить.
Билл (громко). Монк, ты все понял?
Монк. Нет, Билл, абсолютно ничего.
Квентин (Биллу, с легкой улыбкой). А жаль.
Леона (повернувшись к Квентину). А когда пороку не предаешься, в одиночестве пребываешь? Чем его скрашиваешь? Если я поняла тебя правильно… Ты что-то не в себе… По глазам вижу! Сколько в них тревоги. Что ты там рассматриваешь?
Квентин. Рыбину на потолке.
Леона. Уклоняешься от ответа.
Квентин. Нет, нет же, вовсе нет… Теперь представьте себе такую картину: просыпаюсь я ночью, а эта странная рыбина… как ее?
Леона. Парусник. И что она?
Квентин. Так вот, просыпаюсь я среди ночи, а эта самая штуковина плавает по моей спине. Представляете себе?
Леона. В круглом аквариуме? Или в обычном?
Квентин. Нет, ни в том, ни в другом. Свободно, сама по себе.
Леона. Невероятно.
Квентин. Невероятно. Согласен. И тем не менее, это случилось, ведь в жизни действительно происходит много невероятного. Ну и вот, просыпаюсь я, вокруг темень, а эта рыбина ходит кругами над моей постелью, выпученные глазища ее источают неяркий свет, плавники и хвост переливаются всеми цветами радуги и со свистом рассекают воздух, и она все кружит и кружит прямо над изголовьем.
Леона. Ха-ха!
Квентин. А теперь представьте себе, что подобное заведомо невероятное событие имело место. Что я скажу, как думаете?
Леона. Рыбине?
Квентин. Себе и рыбине.
Леона. …Скорее меня горилла изнасилует, чем я угадаю, что в такой момент сказать можно.
Квентин. А я бы так отреагировал: «Подумаешь…»
Леона. …«Подумаешь» — и все?
Квентин. «Подумаешь» — и снова на боковую.
Леона. А я бы ей выдала: «Ну, ты, образина пучеглазая, вали отсюда». Только так.
Монк. Полегче, Леона, полегче.
Квентин. Понятно, к чему я клоню?
Леона. Не-е.
Квентин (Бобби). А ты понимаешь?
Бобби мотает головой.
Леона. Доканчивай — раз начал.
Квентин. С чем в этой жизни нельзя ни в коем случае расставаться, даже когда ты у края могилы? Ни при каких обстоятельствах?
Леона. С любовью.
Квентин смеется.
Бобби. С любопытством?
Квентин. Почти угадал, почти угадал. Почти в самую точку попал. А имел я в виду удивление. Способность удивляться. Я эту способность потерял, потерял окончательно; так что, стоило бы мне проснуться посреди ночи и обнаружить эту самую рыбину, делавшую круги у меня над головой, я бы посчитал, что это в порядке вещей.
Леона. Ты бы решил, что это сон?
Квентин. Нет-нет. Я бы проснулся. Сама картина меня не удивит.
Бар погружается в полумрак, специальный прожектор направлен на Квентина, от парусника исходит жутковатый свет.
Наедине друг с другом гомосексуалисты ужасно грубы. Физическая близость — это спешка, и грубость, и жестокость, и однообразие. Любовный акт для них как укол иглой, они как наркоманы не могут без него обойтись, но ощущения с каждым разом притупляются все больше и больше. Недостаток разнообразия и новизны в их любовных отношениях… (криво улыбается) …восполняется обостренным восприятием других сторон жизни. (Снова улыбается.) …Ну так вот, в свое время я был поражен фактом собственного существования, самости того, что я живу! По какой-то совершенно загадочной причине я существую здесь, на земле, во плоти, сам по себе, отдельно от других, с ясным сознанием, я — живой!.. И всякий раз, когда меня пронзало чувство… чувство… скажем так… самости… Оно меня потрясало, ошеломляло. Мысль о присутствии в мире всего сущего пронзала мозг и изумляла… Это было больше, чем изумление, это было чувство панического страха… как во время эпилептического припадка. Разница только в том, что я не падал на землю в конвульсиях, нет-нет, я старался поскорее затеряться в уличной толпе, пока меня не отпускало… Один раз такое состояние чуть к трагедии не привело. Как-то раз я заехал в горы и врезался в дерево, намеренно или нет, сам не знаю. Иногда в лесу попадается огромное, старое-престарое дерево, с глубокими царапинами, со следами от ударов молнии, и тем не менее пораженные места упрямо обрастают корой; и я задавался вопросом: а что если это самое дерево, как и я, научилось уму-разуму, перестало удивляться, а решило жить, как жило, и протянуть еще две-три сотни лет?.. А вот мальчуган, которого я сегодня подцепил, этот мальчишка из краев, где кукуруза «во» какая, еще способен удивляться тому, что видит, слышит и чувствует в этом мире. И пока мы ехали по каньону к моему дому, он все твердил: «Невероятно, я здесь, добрался до Тихого океана, самого большого в мире!..». Как будто ни Магеллан, ни Бальбоа, ни даже индейцы в глаза его не видели, и именно он открыл этот океан, самый большой в мире, он его открыл сам, удостоверился в его существовании, и никого до него и не было… Его восторженность передалась мне, и в памяти всплыло забытое «о, господи!» вместо привычного «подумаешь». Я вопрошал глухое к мольбам небо до хрипоты, изнеможения и не получал ответа, даже едва различимого, никакого вообще, а солнце по утрам все восходит, а по вечерам заходит, и галактики в ночном небе выстраиваются в ряд, подобно хористкам на сцене, только не живым, а вроде автоматов. Первая, вторая, третья — встали; еще одна, вторая. Третья — встали… Ну, задаешь себе без конца один и тот же вопрос: и что ты имеешь в результате?.. Огромное каменное изваяние в пустыне… величественный символ собственной иссушенной страсти и душевной смуты, каменного сфинкса, недвижно лежащего на собственном брюхе с глупым видом, который, как и ты сам, не знает ответа, но строит из себя прорицателя на все времена, поджидающего удобного момента, чтобы прокричать во всеуслышание извечную житейскую мудрость; а доведись ему проснуться посреди ночи в своей пустыне и увидеть странную рыбину, плавающую у него над головой… и чтобы он сказал, как вы думаете? Он бы сказал: «Подумаешь»… — и погрузился в сон еще на добрые пять тысяч лет.
Оборачивается. Бар снова освещен. Возвращается к столу и поправляет шарф. Обращается к Бобби.
