талантливого воеводы орусутов и понимая, что никак нельзя оставлять в тылу крепость, в коей укрылась семитысячная рать врага, в душе нойон более всего хотел отомстить за смерть сына, за своего любимца… А потому он приказал разбить лагерь и выслал десятки разъездов, окруживших город и внимательно следящих за тремя воротами Переяславля.
Утром же нойон повелит обвести детинец линией надолбов на случай вылазки противника, разошлет по округе небольшие отряды кипчаков в поисках очередных беженцев (и съестных припасов!) да отправит туаджи к Бату-хану с просьбой о помощи. Ведь уже скоро подойдут к ларкашкаки задержавшиеся тумены Бурундая, придет Кадан, вот пусть их сюда и направят… Ибо чтобы штурм был успешен, нужно хотя бы троекратное превосходство в нукерах – и, конечно, необходим осадный обоз…
Глава 3
Я проснулся будто от толчка, в первые мгновения не понимая, где нахожусь, ошарашенно пялясь на закоптившийся потолок избы-четырехстенки. А перед внутренним взором все еще мелькают картины ожесточенной схватки, крики сражающихся и звон металла, обоняние словно по-прежнему улавливает тяжелый запах парящей на морозе крови… Наконец, проморгавшись и придя в себя, вспомнив вчерашний день и вечер, я поднялся с пола и двинулся к большей кадке с водой, аккуратно перешагивая через соратников: очень захотелось пить.
Судя по серому, мутному свету, пробивающемуся через крохотное оконце-дымоход под самым потолком, время уже предрассветное, скоро общий подъем. А там уж не откажем себе и в завтраке, сварив пшенную кашу с вяленым мясом в настоящей печи да в глиняных горшках… Сейчас топящаяся по-черному печка уже практически остыла, отдав за ночь все тепло, и вода в кадушке покрылась льдом. Хорошо хоть не очень толстым, и, не слишком сильно ударив по нему кулаком, я без особого шума его разбил. После чего набрал воды черпаком и принялся неспешно пить, пытаясь хоть немного согреть во рту ледяную влагу, от которой натурально болят зубы…
Зябко. Зябко было в последние часы сна, и зябко – а скорее даже холодно, причем очень, – будет на марше. Только во время утреннего и вечернего приема пищи, когда мы едим горячее, тело действительно отогревается… С тоской окинув взглядом занятую воями избу, я с острым сожалением подумал о том, что следующая ночевка может состояться и под открытым небом! Татары по какой-то странной логике жгут брошенные поселения – точнее, одни жгут, другие нет, но чтобы уцелевшие веси попались нам к концовке дневного перехода хотя бы два раза подряд… На такое, увы, рассчитывать не приходится.
Сделав еще один скупой глоток из черпака уже совершенно онемевшим ртом, остатком ледяной воды я умылся и, вновь переступая через спящих товарищей, двинулся к пустующим у стола лавкам. Казалось бы, странно, что все вой легли на пол, тогда как кто-то мог разместиться и поудобнее, но мужская солидарность – она такая… Никто не захотел себе лучших условий, чем у соратников, постеснялись искать для себя даже минимального комфорта, в то время как другие будут отдыхать на полу.
И я постеснялся… Хотя, кстати, не так и плохо поспали. По крайней мере, впритык друг к дружке было немного теплее…
Добравшись наконец до лавки, я сел за стол, прислонив к нему перевязь с саблей, и только теперь прояснившейся головой принялся анализировать все то, что увидел, невольно вспоминая при этом последние события…
Из Пронска мы выступили два дня назад, сейчас начинается уже третий. А тогда с первыми лучами солнца сквозь ворота тыновой стены град покинули полторы сотни всадников – все, кто решился идти к Рязани, уповая непонятно на что! И в их числе был и я, все время оборачивающийся назад, ловя взглядом печальное, белое от волнения и страха за меня лицо Ростиславы, наблюдающей за уходом дружинников с надвратного укрепления.
К слову, было немного странно видеть самую дорогую для меня женщину, беременную моим же малышом, там, где я недавно сражался, убивал, где лилась кровь моих соратников, где погибали защитники Пронска… Удивительно, но даже когда город был осажден, а от княжеского терема до ставки монгольского темника оставалось всего три версты, я все равно никак не мог себе представить, что Ростиславе грозит опасность, что враги могут оказаться рядом с ней… Будто ров между детинцем и крошечной княжеской цитаделью был не очередной преградой на пути татар, а границей совершенно иного, насквозь безопасного мира! И хотя разумом я осознавал, что это всего лишь заблуждение, однако чувствовал все равно иначе…
Да, из города на помощь столице выдвинулись лишь полторы сотни дружинников. Правда, отлично вооруженных и снаряженных, с заводными лошадьми, с максимальным запасом стрел, арбалетных болтов, сулиц и «чеснока». Да и каждый из гридей стоит в схватке трех поганых! Но все одно нас лишь полторы сотни…
Впрочем, в душе я даже обрадовался тому, что все пронские и ижеславские дружинники да ополчение Пронского удельного княжества остались в граде. Ибо отправься с нами в поход пусть даже все до единого боеспособные мужи – а это всего около тысячи ратников, – что бы мы смогли сделать семи туменам Батыя?! Разве что доблестно умереть, оставив беззащитным град, с таким трудом отбитый у татар! Уж лучше пусть по-прежнему пребывает дружина в Пронске – если не полноценный штурм с применением катапульт и требушетов, то хотя бы стремительный, пробный наскок тумена защитники сумеют отбить… Как и атаку разбойной банды степняков-мародеров, что вполне могут дезертировать из орды. Благо я оставил Михаилу Всеволодовичу все собранные «скорпионы» и подготовил расчеты к ним, а уцелевшие кузнецы и плотники принялись изучать стрелометы с целью воссоздать творение лучших городских мастеров! Увы, павших в битве… Хватает в крепости и выздоравливающих от ран воев, так что мое сердце не так уж и сильно болит при мыслях о Ростиславе… В отличие от сердца Коловрата, изо всех сил подгоняющего крошечную дружину и буквально рвущегося в Рязань!
Впрочем, помимо боярина и горстки его личников, а также черниговских воев, среди гридей хватает именно рязанцев, а также дружинников из Белгорода, Переяславля, Коломны, Перевитска, коих выделил под наше начало князь Юрий Ингваревич. Причем если боярина можно хоть немного успокоить, в очередной раз пересказав ему первое – и единственное – видение о его спасшейся семье, то что скажешь прочим ратникам об их родных?! Потому-то и рвутся вой вперед, к любимым, надеясь защитить близких от орды…
От елецкой сотни осталось всего две дюжины воев, сумевших продолжить путь. А от сторожи Кречета – только я, Микула, прибившийся к
