13 апреля 1922
Феодосия
Левиафан
Множество, соединенное в одном лице, именуется Государством – Civitas. Таково происхождение Левиафана, или, говоря почтительнее, – этого Смертного Бога.
Гоббc. «Левиафан»1
Восставшему в гордыне дерзновенной,Лишенному владений и сынов,Простертому на стогнах городов,На гноище поруганной вселенной, –
Мне – Иову – сказал Господь: «Смотри:Вот царь зверей, всех тварей завершенье,Левиафан!Тебе разверзну зренье,Чтоб видел ты как вне, так и внутриЧастей его согласное строеньеИ славил правду мудрости моей».
2
И вот, как материк, из бездны пенной,Взмыв Океан, поднялся Зверь зверей –Чудовищный, огромный, многочленный…В звериных недрах глаз мой различалТяжелых жерновов круговращенье,Вихрь лопастей, мерцание зерцал,И беглый огнь, и молний излученье.
3
«Он в день седьмой был мною сотворен, –Сказал Господь, –Все жизни отправленьяВ нем дивно согласованы:ЛишенСознания – он весь пищеваренье.И человечество издревле включено –В сплетенье жил на древе кровеносномЕго хребта, и движет в нем оноВеликий жернов сердца.Тусклым, коснымЕго ты видишь.Рдяною рекойСтруится свет, мерцающий в огромныхЧувствилищах.А глубже, в безднах темных,Зияет голод вечною тоской.Чтоб в этих недрах, медленных и злобных,Любовь и мысль таинственно воззвать,Я сотворю существ, ему подобных,И дам им власть друг друга пожирать».
4
И видел я, как бездна ОкеанаИзвергла в мир голодных спрутов рать:Вскипела хлябь и сделалась багряна.Я ж день рожденья начал проклинать.Я говорил:
5
«Зачем меня сознаньемТы в этой тьме кромешной озарилИ, дух живой вдохнув в меня дыханьем,Дозволил стать рабом бездушных сил,Быть слизью жил, бродилом соков чревныхВ кишках чудовища?»
6
В раскатах гневныхИз бури отвечал Господь: Кто ты,Чтоб весить мир весами суетыИ смысл хулить моих предначертаний?Весь прах, вся плоть, посеянные мной,Не станут ли чистейшим из сияний,Когда любовь растопит мир земной?Сих косных тел алкание и злоба –Лишь первый шаг к пожарищам любви…Я сам сошел в тебя, как в недра гроба,Я сам томлюсь огнем в твоей крови.Как Я – тебя, так ты взыскуешь землю.Сгорая – жги!Замкнутый в гроб – живи!Таким Мой мир приемлешь ли?
7
– «Приемлю…»
9 декабря 1915
Париж
Суд
1
Праху – прах. Я стал давно землей: МноюЦвели растенья, мною светило солнце. Всё, что было плотью,Развеялось, как радужная пыль – Живая, безымянная. И океан времен Катил прибой столетий.
2
ВдругПризыв Архангела,Насквозь сверкающийКругами медных звуков,Потряс вселенную –И вспомнил себяЯ каждою частицей,Рассеянною в мире.
3
В трубном вихре плотьюИстлевшие цвели в могилах кости. В земных утробах Зашевелилась жизнь. А травы вяли, Сохли деревья,Лучи темнели, холодело солнце.
4
Настало Великое молчанье. В шафранномИ тусклом сумраке земля лежала Разверстым кладбищем. Как бурые нарывы,Могильники вздувались, расседались, ОбнажаяПобеги бледной плоти: пясти Ростками тонких пальцев Тянулись из земли, Ладони розовели, Стебли рук и ног С усильем прорастали,Вставали торсы, мускулы вздувались, И быстро подымалась Живая нива плоти, Волнуясь и шурша.
5
Когда же темным клубнем,В комках земли и спутанных волос Раскрылась головаИ мертвые разверзлись очи, – небо Разодралось, как занавес, Иссякло время, Пространство сморщилось И перестало быть.
6
И каждыйВнутри себя увидел солнце В Зверином Круге…
7
…И сам себя судил.
5 февраля 1915
Париж
Произведения 1925–1929 годов
Поэту («Горн свой раздуй на горе…»)
1
Горн свой раздуй на горе, в пустынном месте над моремЧеловеческих множеств, чтоб голос стихии широкоДушу крылил и качал, междометья людей заглушая.
2
Остерегайся друзей, ученичества шума и славы.Ученики развинтят и вывихнут мысли и строфы.Только противник в борьбе может быть истинным другом.
3
Слава тебя прикует к глыбам твоих же творений.Солнце мертвых – живым – она намогильный камень.
4
Будь один против всех: молчаливый, тихий и твердый.Воля утеса ломает развернутый натиск прибоя.Власть затаенной мечты покрывает смятение множеств.
5
Если тебя невзначай современники встретят успехом –Знай, что из них никто твоей не осмыслил правды.Правду оплатят тебе клеветой, ругательством, камнем.
6
В дни, когда Справедливость ослепшая меч обнажает,В дни, когда спазмы Любви выворачивают народы,В дни, когда пулемет вещает о сущности братства, –
7
Верь в человека. Толпы не уважай и не бойся.В каждом разбойнике чти распятого в безднах Бога.
<1925
Коктебель>
Доблесть поэта
1
Править поэму, как текст заокеанской депеши:Сухость, ясность, нажим – начеку каждое слово.Букву за буквой врубать на твердом и тесном камне:Чем скупее слова, тем напряженней их сила.Мысли заряд волевой равен замолчанным строфам.
Вытравить из словаря слова «Красота», «Вдохновенье» –Подлый жаргон рифмачей… Поэту – понятья:Правда, конструкция, план, равносильность, cжатость и точность.В трезвом, тугом ремесле – вдохновенье и честь поэта:В глухонемом веществе заострять запредельную зоркость.
2
Творческий ритм от весла, гребущего против теченья,В смутах усобиц и войн постигать целокупность.Быть не частью, а всем; не с одной стороны, а с обеих.Зритель захвачен игрой – ты не актер и не зритель,Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы.
В дни революции быть Человеком, а не Гражданином:Помнить, что знамена, партии и программыТо же, что скорбный лист для врача сумасшедшего дома.Быть изгоем при всех царях и народоустройствах:Совесть народа – поэт. В государстве нет места поэту.
17 октября 1925
Коктебель
Памяти В. К. Цераского
Он был из тех, в ком правда малых истинИ веденье законов естестваВ сердцах не угашают созерцаньяТворца миров во всех его делах.
Сквозь тонкую завесу числ и формулОн Бога выносил лицом к лицу,Как все первоучители науки:Пастер и Дарвин, Ньютон и Паскаль.
Его я видел изможденным, в кресле,С дрожащими руками и лицомТакой прозрачности, что он светилсяВ молочном нимбе лунной седины.
Обонпол[4] слов таинственно мерцалиВодяные литовские глаза,Навеки затаившие сияньяТуманностей и звездных Галактей.
В речах его улавливало ухоТакую бережность к чужим словам,Ко всем явленьям преходящей жизни,Что умиление сжимало грудь.
Таким он был, когда на Красной Пресне,В стенах Обсерватории – одинСвоей науки неприкосновенностьОн защищал от тех и от других.
Правительство, бездарное и злое,Как все правительства, прогнало прочьЕе зиждителя и воспретилоТворцу творить, ученому учить.
Российская усобица застиглаЕго в глухом прибрежном городке,Где он искал безоблачного небаЯсней, южней и звездней, чем в Москве.
Была война, был террор, мор и голод…Кому был нужен старый звездочет?Как объяснить уездному завпродуЕго права на пищевой паек?
Тому, кто первый впряг в работу солнце,Кто новым звездам вычислил пути…По пуду за вселенную, товарищ!..Даешь жиры астроному в паек?
Высокая комедия наукиВ руках невежд, армейцев и дельцов…Разбитым и измученным на северУехал он, чтоб дома умереть.
И радостною грустью защемилаСердца его любивших – весть о том,Что он вернулся в звездную отчизнуОт тесных дней, от душных дел земли.
10 ноября 1925
