Лучшим из воронцовской серии Рокотова в Тамбове считается овальный портрет новобрачной Анны (в замужестве Бутурлиной), что давало современникам художника, перешагнувшего шестидесятилетний порог, подозревать его в запоздалой страсти, а наших современников это обстоятельство заставляет задуматься об удивительном художественном провидении сквозь времена и жанры искусств. Ведь любой скажет, что эта юная графиня – вылитая Наташа Ростова, которая «родилась» почти столетием позже: буйные локоны, любопытный взгляд черных глаз, приоткрытый рот и недоуменное полудетское выражение лица… «Анюте» Рокотова, как и Наташе Толстого, тогда было шестнадцать. Однако их судьбы после замужества непохожи. Если, по словам автора «Войны и мира», Наталья Безухова сразу осознала женский долг и «превратилась в плодовитую самку», то Анна Бутурлина, по свидетельствам близких, еще долго играла в куклы.
Впрочем, судьбы портретов, и даже самих изображенных на них людей, мало что имеют общего с судьбами прототипов. Скажем, почему портрет графа Ивана Андреевича Остермана (1760-е годы) хранился в воронцовской коллекции на почетном месте, несмотря на то, что отец графа, Иоганн Фридрих (по-русски – Андрей Иванович), знаменитый петровский царедворец и дипломат, в свое время привел к опале и гибели кабинет министра Артемия Петровича Волынского, тестя тогдашнего главы рода Воронцовых? Чем Воронцовым был дорог этот портрет? Вероятно, лишь тем, что принадлежал кисти их любимого Рокотова. Теперь рокотовский Остерман – тоже в Тамбовском музее…
Дядя наркома, который не готовился к революции
Если усадьба Караул держит третье место по общему вкладу в тамбовскую коллекцию, то по западноевропейским работам, попавшим из него в Галерею, этот вклад является самым значимым, и в том заслуга хозяина, западника и человека тонкого вкуса. Уже после его смерти в журнале «Столица и усадьба» была напечатана статья, посвященная блестящему имению, расположенному на холмистом берегу реки Вороны и состоявшему тогда в пожизненном владении вдовы Александры Алексеевны Чичериной. Репортер, в частности, писал, что «в доме имеется ценная коллекция гравюр старых мастеров голландской и итальянской школ, обширная библиотека и большое собрание картин, составленное частью во время путешествия Б.Н. Чичерина за границей, частью приобретенных в России. Между ними есть Серов, Айвазовский, Тропинин, Шебуев, Каменев, Васильев, подлинные Паоло Веронезе, Веласкес, Флинк, Ван Гойен, Петер Назон, Стэн, Терборг и др.». Далее следовали фотоснимки, запечатлевшие многое из этого богатства. О том же, как началось это плодотворное собирательство, пишет сам Чичерин (между прочим, родной дядюшка первого наркома иностранных дел советской России) в книге личных воспоминаний под заглавием «Московский университет». Там он «чистосердечно» признается, что серьезным коллекционером быть вовсе не собирался, а просто однажды в Гааге в 1864 году не смог удержаться от приобретения двух «совершенно не нужных ему» фамильных портретов кисти Петера Назона. Просто пожалел одно разорившееся и бедствовавшее роттердамское семейство.
Вдобавок, к настоящему художественному собирательству Борис Николаевич не был готов еще и в финансовом отношении. Он не обладал достаточным состоянием, чтобы покупать за границей решительно все приглянувшееся. И приходилось специально и хитроумно отыскивать «оазисы» качества и дешевизны одновременно, прикидывать, притворяться, торговаться, уговаривать, блефовать…
Сначала, отдавая дань популярному тогда у россиян увлечению, Чичерин более всего обращал внимание на голландское и фламандское искусство. Во время путешествия по Европе наследника, цесаревича Николая Александровича, при котором он состоял наставником, хозяин Караула дни напролет проводил в галереях Гааги, Амстердама, Гарлема и Лейдена. Но в Италии его умонастроение переменилось: «Это было непрерывающееся восторженное состояние. Душа надолго насытилась возвышенными впечатлениями. Тут я впервые вполне понял высокий мир искусства и с тех пор сделался навсегда его поклонником и любителем».
Сосед – он везде сосед
В прямом и переносном смысле не отставал от караульского эстета и его ближайший сосед, признанный археолог Сергей Григорьевич Строганов из Знаменки. Будучи завзятым коллекционером, он тоже немало колесил по Европе в стремлении удовлетворить свою страсть к собирательству. Волею обстоятельств пути тамбовских помещиков пересекались. Чичерин сообщает: «Однажды, когда мы с графом Строгановым осматривали в десятый раз гаагский музей, директор сказал нам, что у него в задней комнате есть картины для продажи. Граф Строганов тотчас же накинулся на два маленьких пейзажа Ван Гойена, за которые он заплатил триста франков…»
Большинство приобретаемых Сергеем Григорьевичем произведений оседало в его богатом доме в Петербурге. В Знаменку попадали только некоторые вещи – быть может, не столь выдающиеся, но тем не менее весьма ценные. Например, левая створка диптиха «Мадонна с младенцем», написанная в ХVI веке Яном Ван Скорелем. Строганов купил ее на аукционе в Англии. По непроверенным сведениям, другая половина этой единицы тамбовского хранения находится в знаменитой Берлинской галерее.
Машина времени системы «картинная галерея»
Экскурсия по любому художественному музею – всегда живое и непредсказуемое дело. Четкая последовательность шагов здесь невозможна. Переходя из зала в зал, за мимолетные мгновения перелетаешь из эпохи в эпоху – в данном, тамбовском, случае из петровских времен – в советскую Россию, из патриархального екатерининского уюта в спокойную регламентированность XIX века и обратно, и насквозь, и вперед. Маршрут можно подбирать самостоятельно и индивидуально. Прошлое и настоящее каждый раз вступают в новый диалог – специально для вас. Все это в целом и есть история искусства.
А история никогда не кончается, и, напитавшись дарами окрестных усадеб, Тамбовская галерея вступила на путь самостоятельного собирательства. Наибольшие успехи были достигнуты здесь на почве русского авангарда. Причем иногда даже на родной Центрально-Черноземной почве, как доказывает одно из самых заметных новых поступлений фонда – «Хоровод» Нины Симонович-Ефимовой, последний глоток мирного воздуха перед бурями ХХ века (полотно датировано 1914 годом). Три монументальные женские фигуры в пестрых славянских одеждах застыли в ритме народного танца. Их движения неторопливы, поступь ленива и тяжела. Отсюда пошло шутливое присловье из локального фольклора: «Земля дрожит, когда танцуют тамбовские девушки».
Когда ушла в прошлое ужасная империалистическая война, рубенсовская женская грация уже не казалась достойной запечатления – искусство в тамбовском музее перескакивает к выставленному здесь же, рядом, «Самовару» Владимира Баранова-Россине, изобретателя цветомузыки. Типичный и плоский среднерусский натюрморт неожиданно переродился в футуристическое видение, замысловатый камуфляж. Линии изломаны, плавный покой сменяется безотчетной тревогой. Автор полотна погиб в 1944 году в немецком концлагере…
Но стоит повернуться вполоборота и перевести взгляд на соседнюю стену, как вы спасаетесь в чинном и благопристойном XIX веке. И вас снова интригуют ловко «схваченные» передвижниками жанровые сценки из народной жизни с обязательной выпуклой моралью. Холсты степенных пейзажистов, озабоченных лишь глубиной и достоверностью своей лирики. Традиционные шишкинские леса, саврасовские проселочные дороги и морские дали Айвазовского… Но есть и более отдаленные места: мгновение – и мы переносимся за сотни километров, на широкую площадь в центре Рима на эскизе к картине «Политическая демонстрация в Риме в 1846 году», принадлежащей кисти Карла Брюллова – середина ХIХ века. На троне папа Пий IХ, а вокруг бурлящие толпы людей, такие же ярые и непримиримые сторонники республики, как реальные друзья художника, итальянские и русские гарибальдисты.
Отечественные мотивы ярко присутствуют и в иностранном пейзаже тамбовского жителя английского происхождения Василия Шервуда «Горное озеро», но эти мотивы совсем иные, не набатные, а «лермонтовские» пастельные ощущения южной природы (кстати, обратное тождество: в «неорусском» стиле Московского Исторического музея находят романтические британские черты – одним из авторов проекта был Шервуд).
В небольшом прямоугольном помещении, увы, несколько теряются картины портретиста Василия Тропинина – выходца из крепостных графа Миниха, ставшего академиком живописи. Надо думать, выполненное им известное изображение заядлого московского театрала Санникова занимало в передней чичеринского дома в Карауле более выгодную позицию, равно как и «Старуха с чулком», которую скорый на суждения Борис Чичерин назвал «Портретом матери». Позже в запасниках Русского музея и Третьяковки нашли варианты этой работы – они позволяют предположить, что неизвестная дама приходилась Тропинину женой.
