Явились в комнату приемной комиссии, подаем бумаги, трепеща от страха и сгорая от стыда. И, конечно, тут же последовал вопрос:
— Что, завуч у вас неграмотный или спьяну писал справки? Надо — в десятом «А»!.. Почему же в «А» X?
— «А» — класс лучший по успеваемости, а «Б» — на втором месте, нашелся Романенко.
— Мы и в своих заявлениях тоже так написали, — добавил я.
— Ну, ладно. «А» так «А». Посмотрим, как с вашим «А» сдадите экзамены…
Экзамены по всем предметам сдали мы на «отлично» и, получив справки, что приняты на учительские курсы, помчались в Тупичев за своими вещичками.
В школе мы появились «гоголями», но решив до поры до времени держать в тайне, что мы уже не ее ученики. Но тайна все-таки не была соблюдена (проболтались Миколе Таратыну), и случилось непредвиденное: на второй день почти половина нашего девятого класса не явилась на уроки — уехала в пединститут поступать на курсы… (И Таратын тоже. Сейчас он пенсионер, директор литературного музея М. Коцюбинского в селе Выхвостов на Черниговщине.) К своему ужасу, мы с Виктором поняли, что грядет непоправимая беда: нас разоблачат, отчислят с курсов, а в школе после такого позора хоть не появляйся. Возмездие было неотвратимо, а распаленная фантазия изображала его в самых мрачных красках. Комсомольцы же!
И мы, никому ничего не говоря, ринулись навстречу опасности: вновь поехали в Чернигов, чтобы покаяться в своем грехе перед ректором института (кажется, фамилия его Ильяшенко), надеясь на прощение, — ведь экзамены сдали на «отлично». В крайнем случае, надо было забрать свои документы.
На удивление, к ректору я попал беспрепятственно (Виктор так нервничал, что остался дожидаться меня в сквере). Руководитель института встретил меня очень сурово. Я, сгорая от стыда, выслушал целую лекцию о чести и совести, о порядочности и о том, как полагается молодым людям входить в жизнь. Стыдил и корил он меня беспощадно. А под конец спросил:
— Ну, что ты скажешь в свое оправдание? Я ответил встречным вопросом:
— Когда вы учились в десятилетке, у вас были отец и мать?
— Были. Что из этого следует?
— Был свой дом и в достатке еда?.. Обходились вы круглый год, а то и два одной парой ботинок, как я, одними брюками и одной рубахой, на которые самому надо заработать деньги? Да и одними дамскими чулками вместо носок чтоб время от времени можно было ножницами укорачивать чулки?
— Расскажи о себе подробнее.
Рассказывать было трудно — душили слезы. Возможно, и сам себя чрезмерно разжалобил.
Жесткие складки на лице ректора смягчились, перестали хмуриться брови. Он закурил папиросу и нажал на краю стола кнопку. Тут же вошла секретарша.
— Наталия Степановна, вчера я подписывал бумагу в Тупичевскую школу, не глядя на нее, сказал ректор. — Если не отправили — верните ее мне.
— Вчера же и отправила — заказным письмом. Секретарша вышла. Ректор вздохнул и вновь строго посмотрел на меня:
— Ушли ваши документы в Тупичев… Пусть как следует пропесочат вас там на комсомольском собрании — умнее будете.
Сейчас смешно вспоминать о тех переживаниях, которые мы с Романенко испытали тогда. Особенно остро страдал Виктор. Он считался в нашей школе среди учеников самой заметной личностью, и вдруг оказаться в таком позорном положении. Гордость его не могла перенести этого. И уже на попутном грузовике, когда возвращались мы в Тупичев, твердо условились: в школе пока не появляться, а в учебное время отсиживаться в колхозном сенном амбаре (гумне) за машинным двором МТС. И главное, сейчас думать: как без позора выйти из трагической ситуации, которая осложнялась еще и тем, что моя сестра Афия была учительницей нашей школы: преподавала язык и литературу во вторую смену в пятых — седьмых классах. Объясняться с ней мне не хотелось, но и трудно было предполагать, что у нее не спросят, почему я отсутствую на уроках.
Словом, много было сложностей. Мы со всей обстоятельностью начали обсуждать их с Виктором на второй день, забравшись на сеновал под крышу амбара. В самом деле, какой искать выход? Виктор вполне серьезно предложил: вешаться!.. Прямо здесь, в амбаре.
— На чем? — заинтересовался я, пряча улыбку.
— Принесу веревки, на которых мать белье сушит.
— А они выдержат? Толстые?
— Толстые.
— Но толстые долго душить нас будут.
— Могу принести и потоньше, но тоже крепкие.
— От тонких будет очень больно, — притворно засомневался я. — И найдут нас тут не раньше весны. Нависимся до отвала! Да еще на тонких веревках.
Разумеется, в нашей болтовне было немало горькой бравады, ерничанья, юмора сквозь слезы. Но и ощущалась такая безысходность, что оба при всей своей юношеской инфантильности, понимали: беды не миновать. Важно было угадать ее степень — чтоб не наделать глупостей и не проявить отъявленной трусости; ведь, ко всему прочему, я был председателем ученического комитета школы.
Но непредвидимы гримасы судьбы. Случилось так, что в это время по деревянной крыше, прямо над нашими головами, забарабанили капли дождя и я поднялся с сена, чтобы закрепить одну из полуоторванных дранок, образовавших щель, сквозь которую на меня капало, В щель увидел машинный двор МТС и недалеко от амбара велосипедиста. Узнал в нем почтальона Зайчика. Так его все звали в райцентре за небольшой рост, красивое полудетское личико с голубыми глазами и за мальчишескую наивность.
Тут же, еще не осознав своего намерения, я оторвал дранину совсем, раздвинул другие и, заложив два пальца в рот, засвистел — по-своему, по-пастушечьи.
Зайчик услышал свист, остановился и, соскочив с велосипеда, стал глядеть по сторонам. Я еще стал свистеть и, просунув в дыру в крыше руку с фуражкой, замахал ею. Наконец Зайчик увидел, что сигналят именно ему, подъехал к амбару, а мы с Виктором тут же скатились с сеновала и затянули почтальона в амбар.
Виктор смотрел на меня с недоумением: что, мол, задумал? А я начал «спектакль»:
— Заяц, будь другом, помоги нам в беде.
— Я готов! — искренне отозвался Зайчик.
— Только это великая тайна. — Разговор велся на украинском языке. — Не проболтаешься?
— Да у меня полный мешок тайн! — Он похлопал по кирзовой почтальонской сумке. — Доверяют!
— Смотайся на велосипеде домой к Виктору… Знаешь, где он живет?
— Еще бы не знать, где живет агроном Андрей Иванович Романенко, — это шла речь об отце Виктора.
— Попроси у его матери, тети Полины, две бельевые веревки…
— Зачем?
— Понимаешь, с нами случилась непоправимая беда, и мы решили повеситься…
— Да вы что, хлопцы, сдурели? Что за беда?!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
