Печенеги отрицательно замотали головой или односложно отвечали: Не видели белой кобылицы.
И отрок по имени Федул свободно прошёл мимо них, спустился с круч к берегу Днепра и поплыл звать на помощь. Да, отрок этот был тот самый Федул, но уже много возмужавший и не мала принявший лиха в жизни рядом с теремом Ольги, служивший ей верой и правдой, до конца её жизни. Тогда в грозный час, как только она призвала его, он предстал перед её очи и на вопрос: Что делать, Федул? Неужто погибать будем от этой саранчи и не вспомним о Князе, что бы биться за него? – ответил следующее: С его именем и погибнем, не сомневайся, матушка Княгиня.
– Так что же? – спросила Ольга. – Биться и помирать?
– Позволь сказать, матушка.
– Говори.
– Вели, матушка, хламиду какую мне подыскать да тафью, коли найдётся, а печенежский язык понемногу я знаю. Да выйду с этим за околицу лошадь каурую карнаухую искать, а сам в Днепр и – до Петрича с твоим наказом не медля выручать.
И Петрич с малою дружиною убоялся избежать помощи киевлянам и не вызволить Ольгу с внуками из опасности, боясь гнева Святославова и решился спасти хотя бы семейство Княжеское. И печенеги под утро увидели лодки и услышали трубные звуки и подумали, что это Святослав возвращается из похода, ужаснулись и рассеялись. А уж потом Святослав изгнал их за пределы Киевского княжества.
А Ольга подошла к парню, взяла за плечи, притянула и поцеловала в лоб. Прошептала в ухо: останься живым. Отодвинув от себя продолжала, от чего затуманилось в голове у отрока: Это в награду тебя целую.
Ольга после этого наскока печенегов занемогла, то было за переживание внуков – а ну как попадут в руки степняков. И она слегла.
Испереживалась и истомилась в ожидании выручки. А под застрехой слышалось наперебой драчливое разноголосие воробьёв, вперемежку с воркованием голубей. Сквозь охваченное шёлковой накидкой лицо проступала болезненная серость, её глаза были закрыты веками уставшего и больного человека, руки лежали безжизненно на груди и на каждом пальце не по одному кольцу и то же с каменьями и опять же пояс кого угодно мог потрясть своей дорогой отделкой – золотыми пластинами, золотой цепью и золотыми нитями. Она часто дышала, от чего бахрома из жемчужин поднизи перекатывалась по её лбу и казалась неуместной к её печальному наряду и мешало Федулу как следует осмотреться и разглядеть всё. В дальнем закутье стояла приготовленная погребальная колода на берёзовых поленьях, от колоды был раскатан дорогой дорожкой половик к высокой лежанке, где Ольга уже в предсмертном жару металась, кого то звала, просила пить, приподнималась на локтях и снова падала на спину, разметав по подушкам ставшими пегими свои когда то удивительные тёмнорусые волосы. Серебряный потир, привезённый ею от императора Константина Багрянородного, наполненный берёзовым соком пополам с медовухой был испит и надо бы его наполнить, но кругом в тереме не было слышно никого.
В неожиданно наступившей тишине во всём тереме послышалось шепет Ольги:
– Подойди, говорить буду. – Федул смиренно подошёл. – Ближе, – сказала Ольга. – И слушай, и запоминай. Я умираю и вот —вот умру. Хоронить меня будете не по языческому обряду, по христианскому, ибо я от язычества отвернулась и пришла в христианство. Хотела всех обратить в правильную веру, но мужа моего, храброго Игоря растерзали древляне, люди жестокие, а я отмстила им за смерть мужа так же жестоко и не хочу их вести за собой в Христову веру, ибо недостойны помыслов моих. Грех мой оставляю с собой и беру в могилу. А Святослав, сын мой, не принял веры матери и противится, живёт ратным боем и задумал снова обжить новые земли за Дунаем, где поставит себе стольный город. Живёт он праздно, тут же указала на кованный сундук с открытой крышкой, где лежали битые куницы, дань привезённая подарочная от древлян за злодейство: куньи шкуры выделанные хоть на воротник, хоть на горлатую шапку. Мой сын в своём правлении не допустит иной веры. Но к полянам вера христианская всё время будет приближаться и когда нибудь приблизится окончательно. Говорю с тобой, словно к полянам в передачу, не препятствуйте своему спокойствию, не томите себя. Это тебе в назидание, беречь княжескую власть, если она от варяжского племени. Это первое.
Второе. Племенами собирайтесь в одно большое племя, тогда не будете иметь равных по силе врагам.
– Белую кобылицу найди – она счастье приносит. И вот Федул уже отринувшись от прошлого, весь в сегодняшнем дне, уже не видит волчицы в окрестностях, но глаза её так притягательны, заслоняют всё: всегда смотрят в твои глаза и так целый день глаза волчицы не покидают твоих глаз и не покидают мыслей.
И Федул не выдержал и, встав с еловой лежанки, подошёл к славянскому столпу, приблизил свой горячий лоб, что бы попросить удачи в пути у своих дедов и прадедов, поправил на плече увесистую торбу, вздохнул тяжело и направился в предсказанный путь той же дорогой. Это было уже слишком. Федул был к этому времени ещё язычником и на нём ещё не было нательного креста, что бы защитил от всякой тати, от всякой лесной нежити. Да он и не думал чем защищаться, кроме как варяжской Княгиней в образе волчицы. Прижал Федул к себе торбу, где лежал у него клок шерсти от степного волка, приготовленный ещё братом, для дальнего странствия в случае спасения от печенегов. А сей час пожалел, что не задержался у славянского капища просить помощи у столпа, прогнав свой страх, а просил что то невнятное молча, в страхе и словно впопыхах.
И снова та же картина видится Федулу. Ольга говорит:
– Найди, она в пути найдётся. Иди и ищи белую кобылицу, а я рядом буду.
А я уйду в иной мир и буду возвращаться к тебе да к сыну моему серой черноспинной волчицей с лисьим хвостом и острозубой пастью и подскажу, если трудность увижу и помощь от меня не удержится. Прощай, отрок. Свечей не взяла в империи, так лучин зажгите по мне. Ну, Аминь. Он коснулся правой её руки и завыл по – волчьи – откуда что взялось? – и в ответ услышал такой же волчий плачущий вой. А как такое случилось, что печенеги и тут, словно привиделось Федулу, он увидел толпы печенегов, глаза их сверкали возбуждением, почти злобой. Все они размахивали мечами или приноравливались пустить град стрел во встречных всадников. Они неистово кричали, готовые смять любую преграду на своём пути и Федул понял в этот момент большее: печенеги ждут возвращения Святослава из удачного похода, устроив здесь засаду, у порогов. И он натянул поводья, казалось бы. Но конь буд то не понял команды, он увидел первым впереди рвущуюся белую кобылицу с развевающейся золотой гривой. И в седле женщину в белых одеждах, похожих на тунику или короткую хламиду одновременно. Всадница сидела в седле прямо, чуть пригнувшись к гриве и привстав в золотых стременах. И конь устремился за чудесным видением буд то бросился в водный поток и Федул увидел как в этом потоке стрел удаляется белая кобылица преодолевая сопротивление без труда, а сам поток или туча стрел ослабевает и совсем теряется, а печенеги поворачивают куда то прочь вовсе в неведомую даль, оставляя за собой тучу пыли, которая тут же и рассеялась. И всё пропало. И степной вечер словно посветлел, стало всё спокойным. И ковыль выпрямился, обдуваемый спокойным ветерком, и норы грызунов остались нетронутыми копытами лошадей. Только из за спины Федула под копытами его коня, опережая его стремительный бег, ещё стремительней появилась черноспинная волчица с лисьим хвостом. Её морда, казалось, что улыбается приветливо и белые как сахар клыки, были безопасны, и пушистый хвост не затруднял стремительного полёта по земле.
Конец ознакомительного фрагмента.
