——
Занятия продолжались своим чередом, но среди курсантов шло глухое брожение. Ходили упорные слухи, что школу бросят как ударный батальон на защиту города. Курсанты разделились на несколько групп. Незначительная часть коммунистов, активно ратовала за героическое сопротивление. Весьма значительная и наибольшая часть пассивно, не проявляя своего отношения к происходящему, терпеливо ждала…. чего неизвестно.
Наиболее интеллигентная группа, весьма скептически настроенная, абсолютно не желала мириться со своим положением баранов, посылаемых на убой. Мне хорошо было известно, что во второй и третьей группах курсантов было много лиц, которые дали своим родным задание, так или иначе, приготовить им в ближайших к школе районах города, штатское платье. И это было вполне понятно. Совершенно штатские люди, никогда не служившие в армии, не имевшие никакого к ней отношения, в достаточной степени критически настроенные к советской власти, не видели никаких оснований садиться за проволоку лагеря военнопленных и отвечать за бездарные действия военного командования и антинародной коммунистической власти.
Мне лично удалось повидать мою сестру (впоследствии погибшую во время блокады города) и я ей дал соответствующие инструкции. Через несколько дней она дала мне знать, что в трех кварталах от школы, у наших хороших знакомых, мне приготовлена гражданская одежда и, что в случае чего, они ждут меня.
Эти настроения не чужды были и нашим командирам. Когда в частной беседе нескольких курсантов с командиром нашей роты, был задан вопрос о том, что же делать, если немцы войдут в город, он сердито ответил:
— Что вы маленькие, что ли? Неужели вы в нужный момент, через окна и через забор, не сможете уйти и разойтись по домам?…. А вообще не задавайте мне таких глупых вопросов. Вы меня ни о чем не спрашивали, а я вам ничего не говорил. Понятно?…. А то, чего доброго, пойдете нашего комиссара об этом спрашивать….
И, усмехнувшись, он исчез в своей канцелярии.
Но германская армия в город не вошла, а окружив Ленинград железным кольцом блокады, осталась стоять на месте. Последствия этой ошибки немецкого командования — общеизвестны.
5. Железный занавес
С момента нашего прихода в школу, нас постепенно и упорно стали отделять от окружающего мира непроницаемым железным занавесом. О выходе за стены школы в свободное от занятий время не было и речи. Было объявлено, что в город можно выходить лишь по особым пропускам, выдаваемым командиром роты и только в воскресенье, а два раза в неделю, в определенные часы, родные и знакомые могут видеться с курсантами в помещении школы.
Не прошло и двух недель, как отпуска в город были, как правило, вообще отменены, за исключением отдельных случаев. Свидания с родными — сокращены до одного раза в неделю.
А еще через две недели свидания были отменены под тем предлогом, что посетители вносят в школу «беспорядок». Железный занавес опустился….
Эти распоряжения исходили не от местного командования. Все это шло сверху и, как увидим дальше, определяло весь «стиль» жизни красной армии.
Получилось совершенно невозможное положение. Германская авиация ежедневно совершала несколько налетов и бомбила самые разнообразные районы города. Все мы имели в городе семьи или родных, знакомых… После каждого налета, подавляющее большинство курсантов нервничало, боясь за судьбу близких им людей. Не имея возможности получить свидания с близкими, все устремлялись на телефон. Звонили на заводы и в учреждения, где работали родственники. Домой звонить было нельзя, ибо, как говорилось выше, частные аппараты были выключены. В канцелярии устанавливалась очередь, желающих звонить по телефону. Это вносило беспорядок и командование приказывало разойтись.
В свою очередь, родные и близкие, страшась за судьбу дорогих им людей, приходили и простаивали часами, чтобы повидаться и поговорить. Разыгрывались трагические сцены; женщины плакали, умоляя дать возможность повидаться и, большей частью, получали отказ. Тогда пришедшие оставались у ворот школы, надеясь, что мы будем строем выходить на занятия и, в этот момент, удастся крикнуть несколько слов. Все это начинало напоминать тюремные нравы. Казалось — должно быть понятным, что люди волнуются и беспокоятся друг за друга. Совершенно было ясно также и то, что каждый курсант, видя ежедневно бомбежки, боялся за судьбу семьи. А разве может человек, при этих условиях, нормально заниматься? Разве могут быть продуктивными занятия у человека думающего все время о том — живы ли его близкие? Не лучше ли было бы дать возможность каждому курсанту один раз в неделю съездить на несколько часов домой, повидаться с кем надо, помочь в случае нужды своей семье и т. д.
Если это было затруднительным и по каким либо соображениям не удобным (допустим это), то, во всяком случае, можно было дать поговорить — пять, десять минут с пришедшими родственниками. И не заслуживали люди, готовящиеся стать офицерами действующей армии, что бы к их личным чувствами и переживаниям, свойственным всякому нормальному человеку, относились несколько иначе?….
Нас спросят: — но позволяла ли обстановка это делать? Оценивая объективно обстановку, можно ответить утвердительно. Когда немцы подошли к городу и все предполагали, что немедленно начнется штурм, тогда, конечно, отпуска и свидания были невозможны; но это длилось несколько дней. Очень скоро, по установлению блокады, фронт стабилизировался и, как известно, на много месяцев; и до подхода немцев к Ленинграду и после стабилизации фронта, отказывать в свиданиях людям, живущим в одном городе, иногда весьма близко друг от друга, не было решительно никаких оснований.
Я останавливаюсь специально на этом вопросе потому, что это явление будет повторяться не только в частях действующей армии или в прифронтовых гарнизонах, но и в далеком тылу, где никто никогда не видал ни одного вражеского самолета и не слыхал ни одного выстрела. Это будет и на Волге, и на Урале, и в Сибири, и на Дальнем Востоке. Между населением и армией упорно и настойчиво опускался железный занавес…..
Основная причина всего этого заключалась в том, что состояние умов большинства населения, а особенно в Ленинграде, где начался уже голод, совершенно не соответствовало тем ура-патриотическим настроениям, которые упорно, но в общем не особенно успешно, вбивались нам. Оградить армию от вредных влияний, не дать проникнуть в нее этим настроениям, скрыть от армии действительную картину страданий народа — вот в чем истинный смысл этой политики.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
