Читаем без скачивания Ураган «Homo Sapiens» - Николай Балаев

Откуда Ины было знать, что Нэвыскэт на первом году жизни в далеких южных лесах попала под выстрел дробовика, и в памяти ее навсегда остался ужас перед громом, запахом порохового дыма и болью. А в боку, под шкурой, как память сидели дробины.

Родился звук. Он нарастал.

Ины несколько секунд послушал его, шевельнул годовой, точнее улавливая направление. Стрекочущий звук шел с неба, с той стороны, где нет гор, где рождаются могучие и холодные снежные ветры. В небе обозначилась точка, выросла вместе со звуком, превратилась в большую птицу. Птицей командовал человек, он приручил ее, как оленя, — Ины это понял давно. Только в отличие от оленя птица умела охотиться. Многие на глазах Ины пытались спастись от нее бегством, но тщетно. Единственное спасение — ниши в береговых обрывах, каменные россыпи и кустарник. Но прятаться надо заранее, лишь родится шум. С того мига, как птица увидит тебя, ты пропал.

Молодой волк, наказанный Нэвыскэт на лежке, привстал и, дрожа, завыл. Нэвыскэт оскалилась и зарычала. Волк притих.

Птица пошла через долину в сторону стаи. Крик ее стал невыносим. Ины вдавил морду в снег и закрыл глаза. Слепота снимала напряжение, создавала иллюзию безопасности. Все волки поступили так же, кроме того, что выл от ужаса. Он смотрел.

Пилот положил «Ми-4» в вираж, отворачивая от близкого склона. В момент, когда вертолет встал боком и из маленького треугольника превратился в страшное существо с длинным блестящим хвостом, молодой волк не выдержал. С остекленевшим взглядом, ничего не соображая, он бросился вниз.

Пилот на небольшой скорости начал второй круг над речной поймой. Бело-серую тень и он и Охотник заметили разом.

— Волк! — азартно крикнул Пилот.

Радист и Стрелок распахнули дверь и перекрыли проем страховочным фалом. Пилот уравнял скорость со зверем, в грохоте мотора почти неслышно стукнул выстрел, волк перевернулся через голову, тугим клубком прокатился метров двадцать и, точно его неожиданно развязали, выкинул лапы, хвост и, распластанный, — застыл на розовом снегу.

— Откуда он выскочил, никто не заметил? — спросил Пилот, когда летчики и Охотник подошли к зверю.

— С развалов, их эвон сколь насыпано, — сказал Охотник. — И остатние там. Только нынче их не взять, наст и тут следу почти не кажет, а уж выше — форменный гранит. Да и в вожаках у них матерый ходит, умница. Но можно полетать над камнями, авось еще у кого нервишки дрогнут, наведет на стаю.

— Ну что ж, — Пилот согласно кивнул. — Поехали…

Скоротечная мартовская ночь кончилась, когда Окот и Валька подошли к террасе, на которой лежали две отравленные туши.

Еще вечером Окот, порывшись в старом чемоданчике, извлек мешочек:

— Это… немножко кушать — быстро подыхай, камака…

— Яд, — объяснила Кымыне. — Давно хранит. Сейчас травить запретили, много других зверей гибнет. Но раз такой случай… — Она вздохнула: — Тридцать два оленя, двадцать восемь одних важенок!

— Стрихнинчиком — это хорошо! — одобрительно кивнул Валька. — Пусть они…

— Ты много говоришь зря, — резко оборвала его Кымыне.

Валька удивленно глянул на нее. Девушка отвернулась.

— Не в духе? Я и сам. Я бы…

Кымыне поднялась и вышла из яранги.

Окот ушел закладывать яд один: дело тонкое, требует работы точной, без помех. А утром, на проверку, обещал идти вместе.

Когда он вернулся, с юга натянуло низкую облачность, сыпанул крупяной снежок. Старик довольно покивал.

— А, дед? Погодка-то? — обрадовался Валька. — Пурга будет?

— Завтыра. Пурьга — хорошо: Ины многа жрать нада.

Валька это уже знал. Накануне пурги звери стремятся раздобыть еды как можно больше, чтобы потом спокойно переспать непогоду где-нибудь в уютном месте. Если завтра пурга, сегодня волки обязательно выйдут на промысел.

…Валька поднял над снежным валиком голову и оцепенел. Метрах в двухстах, на склоне, у отравленных туш метались волки. Они прыгали друг на друга, отскакивали, падали. Передрались, что ли?! Две туши им мало?! Во ненасытные твари… Нет, непохоже. Один воюет. Да, один. Смотри, не пускает других к тушам. Да, одному вовек не сожрать. Ну, жадность волчья!

— Один кушал, скоро подыхай, — еле слышно прошептал Окот.

Волк, спружинив ноги, продолжал загораживать туши от трех собратьев. А где остальные? Дед говорил — семь. Валька достал бинокль, и звери оказались рядом. Защищавший туши улегся. Бока ходят тяжело, пасть открыта, с языка капает розовая пена, нос и щеки собраны в яростную гармошку, торчат клыки. Троица явно боится его. Они долго стоят неподвижно, потом начинают обходить лежащего с боков. Тот вскакивает и падает. Вновь, уже медленно, встает и пытается прыгнуть, но прыжок вялый, короткий, ноги не выдерживают, и он падает.

— Один подыхай! — снова шепчет Окот, и тут до Вальки доходит: это же отравленный волк! Он, видно, послан в разведку, первым попробовал мясо, почувствовал яд и теперь пытается спасти стаю. Ну волчина! Ну герой! Надо же — собой жертвует, явно гибнет, а брательников спасает… Готов вроде… Да, без пользы твои усилия, серый. Сейчас они нажрутся тоже и…

К погибшему осторожно приблизился один, долго ходил вокруг, нюхал, потом сел, поднял морду и завыл. Звук еще не растаял, когда над сопкой вдруг родился другой жуткий голос. Он зазвучал на низкой ноте, постепенно поднимался вверх, оторвался от земли, заполнил небо и тундровые просторы, нигде не отражаясь и не возвращаясь обратно. Он заливал сознание тоской, болью и безысходностью, а когда резко оборвался, сила его воздействия была такова, что Валька продолжал лежать в оцепенении и чуть ли не физически чувствовал, как скатываются с земли и растворяются в невообразимых далях волны этого голоса.

— Тэрыкы? — прошептал Окот.

Волки у приманы окаменели. Потом попятились.

Уходят! Уходят! Валька совместил мушку с прорезью, подвел под дрожащее пятно и нажал спуск. Пятно дернулось и пропало. Тут же ударил выстрел Окота, первый и почти мгновенно — второй.

— Это же надо, — бессильно прошептал Валька. — Все…

— Сыматри далеко — дальше! — подтолкнул его Окот.

Валька поднял глаза. Там, на срезе следующей террасы, в белесой кисее летящего снега сидели два волка. Левый на голову выше и раза в два шире. Даже на расстоянии в четыреста метров он казался огромным, не меньше пятилетнего оленя.

— Стреляй, дед! — зашептал Валька. — Вожак это! Ты возьмешь!

— Тэрыкы! — Окот замотал головой. — Не нада! Нелизя! Тэрыкы!

— Да волк это, какой Тэрыкы, какой оборотень! — Валька подкинул карабин и нажал скобу. Волки шарахнулись и исчезли. — Эх ты, дед! — Валька отпихнул карабин. — Такого зверя отпустили! Наслушался поповских бредней! Скольких он еще порежет… А воет-то — жуть!

— Так кричит Тэрыкы. Давно, — Окот опустил руку к колену, — я такой был, Тэрыкы приходил стадо. Его многа стреляли, пуля падал рядом. Тэрыкы брал лучший пастух, убивал, потом резал многа олени, гулял тундру. Тэрыкы нелизя убивать.

После этой охоты волчья пара исчезла. В апреле заскакали среди кустов зимовавшие на сопках зайцы. Табунки куропаток и стайка пуночек, розовые от солнечных лучей, порхали вокруг стойбища. В конце мая быстро и незаметно сошел снег. Забродили миражи над фиолетовой тундрой, загрохотал мутный поток Мечега. Незаметно появились нежно-зеленые пятнышки, раскинули длинные щупальца и в два дня заполонили тундру, высветили речные галечные косы.

«Да, тут тебе не материковая нега, — думал Валька, собирая в букетик нежные цветы багульника по дороге из стада. — Тут природа деловая, работает быстро и четко… — Он отставил руку, разглядывая букетик. — Отнесу, пусть радуется. Она цветы любит. Говорит…» — Валька замер, увидев что-то сквозь стебли цветов, медленно опустил руку. Напротив, за промоиной, стоял огромный волк. Ины!

Волк сделал шаг, второй. Теперь их разделяло метров шесть — хороший прыжок. «А карабин в яранге, а ракетница в рюкзаке за спиной», — как-то устало подумай Валька.

Волк повернулся и, совсем по-собачьи затрусив вдоль промоины вверх, исчез за увалом. Только тогда у Вальки задрожали ноги, и он, сжимая букетик, почти упал в сырые кочки…

— Слушай, слушай! — выбежала навстречу Кымыне: — Сегодня ночью в соседнем стаде волк убил важенку и трех телят!

— Это Ины, — сказал Валька. — Я его видел.

С этого дня сообщения о налетах пошли ежедневно.

— Этки, — сказал Окот. — Плоха. Нэвыскэт родила сильна многа дети. Ей нада многа кушать, им тожа. Теперь будет большой охота на стадо. Завтра ходим ярангу Ины.

— А ты что, дед, знаешь, где он живет? — удивился Валька.

— Немножка знаем, — Окот кивнул и заговорил по-своему.