— Идите, сын мой, навстречу таинству и силе вашего внутреннего призвания. Но не спешите. Благочестие — это растущее дерево, перед которым — вечность Создателя. Остерегайтесь нетерпения, ибо оно — стрела, пущенная из лука сатаны.
Затем он расспросил меня о моих родителях, об обстановке моего житья в Порто-Пренсе.
В семье я был старшим из семи детей. Отец умер рано, с тех пор прошло уже немало лет, и мы тогда остались буквально без гроша. Перепробовав дюжину всяческих профессий, мать в конце концов стала зарабатывать шитьем. С утра до ночи она крутила зингеровскую машинку, чтобы обеспечить наш кров, еду, одежду, школу.
В нашем доме, в квартале Бычья Голова, было две комнаты и не было ни электричества, ни водопровода. Отхожее место во дворе представляло собой будку с плохо пригнанными досками, так что все было видно насквозь. Когда оно переполнялось нечистотами, звали золотарей, которые работали лопатами и погружались в выгребную яму по пояс. Все ямы очищались ими одновременно, за ночь, и вся Бычья Голова глядела на рассвете, как уезжает грузовик, доверху наполненный зловонным грузом. Детишки представляли себе золотарей в виде чудовищ с крыльями грифов и мордами шакалов. Когда же обнаруживалось, что золотари — просто люди, в них бросали камни, пустые бутылки и отпускали всякие словечки.
Меня собирались отдать учить на закройщика или сапожника, но мать воспротивилась. Она хотела, чтобы я кончил школу и поступил на медицинский факультет. Она мечтала увидеть меня в халате врача в больнице какого-нибудь богатого квартала Порто-Пренса. Мечта ее была настолько сильна, что, как она говорила, когда зингеровская машинка уже совершенно превратится в металлолом, она пойдет продавать сама себя торговцам, снующим по морским пляжам. Она высказывала это с яростной твердостью в голосе, и порой это слышали даже люди, приходившие к нам. Тем не менее уважения к ней они не теряли, потому что в нашем квартале большинство женщин ради куска хлеба не стыдятся переспать с кем-нибудь за деньги.
Я так доверился отцу Маллигену, что даже рассказал ему, как в мертвые сезоны, когда шитье матери никому не требовалось, она пополняла семейный бюджет, гадая на картах каменщикам, жестянщикам, домашней прислуге, котельщикам, проституткам, ворам и другим обитателям Бычьей Головы, которые целый день чередой тянулись к ней. Она также гадала по руке, разглядывая ладони, чаще всего ненатруженные ввиду безработицы. А еще она умела совершенно преображаться, притворяясь одержимой духом вуду. Она вытягивала лицо, делала его черты жесткими и измененным голосом вещала советы и рекомендации клиентам, которые слушали ее, охваченные благоговейным страхом. А как только они уходили, мать звонко смеялась вместе с нами, но печальные глаза ее всегда застилались слезами.
Раз в год она усаживала всю свою ребятню на грузовичок, раскрашенный яркими красками, и мы ехали в сторону Круа-де-Бука. Там, где дорога делится на две, мы высаживались и шли пешком с добрый десяток километров на ферму Дорелии Дантор. У этой знаменитой мамбо, колдуньи, мы проводили два-три дня, и каждый из нас поочередно подвергался «волшебному омовению»: в воду загодя клали листья апельсинового дерева и цветки жасмина, добавляли миндального молока и тертого миндаля и немножко вина. Дорелия купала нас также в настое из чеснока, лука, чебреца и листьев дерева какао с добавкой маниоковой муки, подсоленного кофе и тростниковой водки. Она заставляла нас проглатывать снадобья и отвары, изготовленные из разных ароматических растений, или же протягивала каждому большой стакан с пальмовым маслом, которое предварительно кипятила вместе со стружками хозяйственного мыла!
Чтобы сделать нашу кровь еще более горькой и отвратить от нее злых духов, она приказала нам однажды съесть тараканов, зажаренных на касторке и приправленных чесноком и мускатным орехом. Такое лечение должно было заставить всякую невзгоду, всякий дурной глаз или неприродную, какую-нибудь напрасно нажитую болезнь заранее отпрянуть от нас с быстротой кролика.
Иногда приходили двое мужчин, хватали кого-нибудь из нас за ноги и несколько секунд раскачивали вниз головой над ритуальным костром. Одновременно под бой барабанов и пение прислужниц колдуньи все присутствовавшие выкрикивали имена Геде-Нибо, генерала Большого Леса, капитана Малулу, хозяина кладбищ Бумбы. Все эти боги были нам знакомы так же хорошо, как муравьи и крысы нашего дома в Бычьей Голове. Церемония в их честь длилась всю ночь. Верховодила Дорелия, одетая во все красное, с жестяной треуголкой или китайской шляпой на голове, с ватой в ушах и ноздрях. Однажды вечером она сорвала с себя все свои наряды и дала лизнуть голое тело языкам пламени. После этого мистического соития на ее гладкой коже не было ни малейшего ожога.
Вот эта последняя деталь из моих признаний побудила отца Маллигена спросить меня насчет моего сексуального опыта. Вкусил ли я уже грех плоти? Я рассказал ему все, что знал. Я жил в среде, где люди не стыдятся своих интимных частей тела и пользуются ими наилучшим образом, то есть и говорят обо всем этом и соответственно поступают с чувством полной свободы. Мальчики и девочки гордятся своими пипочками, когда узнают, что эти вещи служат источником блага для их уравновешенности и здоровья. Каждый очень рано постигает значение месячных у девушек, округлости их ягодиц и грудей, линии поясницы и бедер; у юношей — значение детородного органа и его принадлежностей, эрекции, оргазма и спермы. Такое открытие совершенно не вызывает чувства какой-то виновности, а наоборот, вселяет радостную уверенность в себе представителям обоих полов. Вхождение в мир плотских отношений совершается самым естественным образом, при случайных встречах и после предварительных ласканий в сумеречных закоулках квартала.
Но правда, истинная, хотя и невероятная правда заключалась в том, что я еще ни разу не целовался, вернее — не делал того, что условно называют поцелуем. О половом акте я знал все, что можно было знать. Я застигал парочки, занимающиеся любовью. Это зрелище представлялось мне вполне нормальным и очень красивым, и всякий раз у меня дух перехватывало. Иногда я занимался мастурбацией, один или в группе, не испытывая ни страха, ни отвращения, а, скорее, радуясь. Иногда, как и большинство моих товарищей по играм, я смазывал себе член маслом какао в надежде, что он станет толще и длиннее. Один или два раза — за городом — я пытался совокупиться с козой или телкой, но никакого энтузиазма не выказал. Если не считать этого половинчатого и преждевременного опыта, я еще не совершал ничего настоящего — ни единого подлинного и полновесного акта с девушкой. И если акт любви есть грех, то у меня не было никакой заслуги в том, что я пока не согрешил; если целомудрие есть добродетель, я был целомудрен невольно, а не по умыслу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
