Опять мне до смерти обидно было.
Отправился я на Смоленщину.
Добрался до родной деревни, а там - пепелище. Кое-где печки да трубы торчат. И некому рассказать...
Так один я и остался.
Пробовал в организации обращаться. Помочь не могут. Предлагают - в детдом, а моим рассказам о партизанщине не верят.
Ушел я с родной Смоленщины, поехал в Москву. И посмотрел там Великий Праздник Победы.
Толкался я в толпе на Красной площади. Радость вокруг, все обнимаются, целуются. Кто с орденами и медалями - тех качают.
А я?.. Я радовался. Мало ли подростков здесь терлось, победу праздновали. Словом, за участника Великой Отечественной войны я не сошел. А счастлив был вместе со всеми".
Глава пятая
ТУНДРА
"Но в одном месте меня все-таки признали участником Великой Отечественной войны - в Главсевморпути.
Там набор производился на далекие полярные станции. Я предъявил свои документы (они в полном порядке!). Сказал, что готов куда угодно, на любые условия.
Меня направили в Усть-Кару механиком, потому как научился я кое-чему в армии: при саперах в запасном полку был, потом на походной электростанции работал - все из-за роста. На передовую не направляли, словно там рукопашная велась и при моей малорослости мало пользы будет.
Но нет худа без добра. За время войны специальность получил. А в госпитале отлежал - это после бомбежки. Шальной осколок...
Плыли мы до Усть-Кары из Архангельска на корабле. Впервые тогда ледяные поля увидел. Вроде степь заснеженная - а плывет! Но это уже в Карском море. А в Баренцевом отчаянно качало. Все в лежку валялись, а я между ними похаживал да посматривал. Волна меня не берет.
Усть-Кара. Полярная станция на берегу зеркальной реки, в самом ее устье.
Мостки сделаны около заправочных цистерн с горючим. Летающая лодка "Каталина" перед ледовой разведкой залетает заправиться. У мостков пришвартовывалась.
Очень мне хотелось на ней полетать, службу в авиачасти припомнить.
Но... Начальник станции - тип пренеприятный, грубый. Встретил не так, как полагается встречать людей, с которыми зимовать впереди. И сострил при первых же словах: здесь, мол, не детдом, работать придется и за механика, и за метеоролога. Я ведь всегда намеки болезненно ощущаю.
Потому на зимовке ни с кем не сошелся, замкнутым, нелюдимым себя показал.
И уже овладела мной "мания самоутверждения", как я теперь оцениваю. Хотелось во что бы то ни стало людям доказать, что не в росте дело.
И я стал изобретать. Первой пробой, пожалуй, был тот фунтик с толченым перцем, который я вместо оружия в схватке с вражеским часовым применил. И начал я на полярной станции всякое придумывать. То от флюгера в дом привод сделаю, чтобы, не выходя за порог, определить, откуда и какой ветер дует, то самописцы непредусмотренные на приборы устанавливаю. И недовольство начальства вызвал. Скупердяй отчаянный попрекал меня каждой железкой или проволочкой, которые я для устройств своих брал. Я, конечно, тихий, застенчивый, пока дело до моих выдумок не доходит, а тогда становлюсь резким, ядовитым. "Злобным карлом" меня начальник обозвал после очередной стычки. От обиды сразу после дежурства в тундру я ушел.
И показалась тундра застывшим по волшебству морем с рядами округлых холмов-волн. Покрыты они были пушистыми травами. Удивительно, с какой быстротой вырастают они здесь в короткое арктическое лето, украшенные душистыми цветочками. И юркие зверьки размером с крысу безбоязненно шныряют - лемминги, пестренькие, симпатичные...
И вдруг не поверил глазам. Деревца или кустика нигде не увидишь, а тут со склона холма-волны заросли кустарника сползают. Движутся, а не колышутся.
Но сообразил я, что никакой это не кустарник. За торчащие ветки оленьи рога принял.
Стадо оленей сбегало с холма и, нырнув в ложбину, взбиралось на следующий холм. И за ним скрылось.
Олени малорослые и рога на бегу параллельно земле держат. Сами скачут, а рога будто плывут. Так животные энергию во время бега берегут: без лишней работы на поднятие рогов при каждом скачке.
Из-за холма выехали нарты, запряженные шестеркой оленей - веером. Оленевод правил длинным шестом - хореем.
Увидел меня, остановился, с нарт сошел. И не такого я уж малого роста рядом с ним оказался.
Разговорились мы со старым Ваумом из рода Пиеттамина Неанга. Душевно пригласил к себе в чум, обещал познакомить с внучкой Марией.
Быстроногая, яснолицая, узкоглазая и сразу за душу взяла, едва ее увидел.
Подружился я с этими людьми, как ни с кем прежде.
Старику трофейный немецкий радиоприемник подарил, который Гечка Ревич после первой операции против немцев мне отдал.
Марию стал учить всему, что сам знал. Даже астрономии. В ту пору член-корреспондент Академии наук СССР Гавриил Андрианович Тихон наблюдал вроде бы растения на Марсе, создав науку астроботанику. Этот Марс, красненькую звездочку, я показывал Марии на небосводе.
До зимы мы с ней ликбез прошли. На лету все схватывала, ко всему на свете жадная, любопытная. Я и рассказывал ей обо всем, даже о Древнем Риме, о восстании гладиаторов и вожде их Спартаке. Так стал я одним из первых учителей в тундре.
Начальник полярной станции злился из-за моей дружбы с оленеводами, говорил, что я заразу на станцию занесу.
Пролетело короткое арктическое лето, кончился полярный день, солнце заходить за горизонт стало. Пошли оранжевые зори.
Оленеводы собрались перегонять стада на юг, к северным отрогам Урала.
Заболел старый Ваум, не мог ехать со всеми. Вроде воспаление легких. Так по радио врач с Диксона определил.
Узнал дед, что доктор сказал, и решил здесь, в чуме, зимой помирать.
Но Мария не захотела его бросить.
Зимний чум сама, как выпал снег, сложила из снежных кирпичей. Собак и немного оленей при себе оставила.
Дельной показала себя девушкой, хотя и тихой. Во всем деда слушалась.
Подозревал я, однако, что не только из-за деда она здесь осталась...
Наши с ней занятия продолжались. На следующий курс "тундрового университета" вроде перешла, а я как бы до "профессора" дослужился. Известно, что на безрыбье и рак - рыба, а без оленей и лемминг - еда!
Осенние вьюги принесли и снег и стужу.
Зимой наладился я на лыжах к деду с Марией в гости ходить.
В тундре пурга разыгралась, носу не высунешь. А мне дома не сидится.
Начальник злорадствует:
- Вот ведь какой компанейский, скажите на милость! А мы за нелюдима посчитали. Однако выходить в пургу запрещаю!
- Старику заряженные аккумуляторы к радиоприемнику отнести надо. От мира они отрезаны. Пурга мне нипочем.
Начальник знал, что упрямства во мне вполне на великана хватит, а не то что на "Злого карла".
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
