Читаем без скачивания Ночная радуга - Евгения Михайлова

Мы сидели в большой комнате, выдержанной в общем стиле. Ничего лишнего, все целесообразно, вещи не новые, добротные, ужившиеся друг с другом. Произносили общие вежливые фразы: о дорогах, пробках, о погоде и последних новостях. Петр Ильич хорошо, грамотно и к месту говорил, умел внимательно слушать. У него был приятный глуховатый голос. И совершенно невероятным был бы в этой обстановке, рядом с этими людьми шумный, суетливый, навязчивый и хвастливый Илья Пастухов.

«Ну почему эти люди не выбрали, как обычно бывает, сироту, похожего на них хотя бы внешне? – думала я. – И сколько лет он с ними прожил, чтобы стать полной противоположностью?»

И еще мне бросилось в глаза, что в этой комнате, судя по всему, главной комнате дома – зале, как говорят в деревне, – нет большого портрета Ильи с траурной лентой, с цветами перед ним. Спросить я не смела, но Петр Ильич сам вдруг сказал:

– Мы не выставляем наше горе напоказ. Не потому, что мы скромнее или более скрытные, чем другие люди. Просто горе наше сложнее, чем у большинства. Не сильнее, а именно сложнее. Вы ведь в курсе того, что Илья – не родной наш сын?

– Да, – кивнула я.

– Никогда не думал, что именно об этом заговорю сразу после его смерти. Но сейчас это, наверное, главное. Мы хороним не только Илью. Мы хороним всю свою прошлую жизнь. Свою молодость, свои силы, свой энтузиазм и свою веру. Все это мы отдали мальчику, который так и остался для нас чужим человеком. Он стал мне родным сыном, потому что я рвал ради него свое сердце и готов был отдать всю свою кровь. Мы отказались от возможности иметь своих детей, поставили крест на мечтах и планах. Надеюсь, он хотя бы чувствовал себя счастливым. Но Илья не любил нас, а мы не сумели полюбить его. И все, что потом с ним происходило, все его истории, скандалы, радости, чудовищные, на мой взгляд, – все это может быть нашей виной. Мы не любили Илью. Мучились, старались, скрывали. Но кто же может такое скрыть?

– Зачем ты это говоришь, Петя? – тихо произнесла Мария Ивановна.

Она поставила на стол поднос с чашками и опять скорбно прикоснулась к своим губам, которые, наверное, застыли от необходимости молчать о главном.

– Нам повезло, Маша. Легче всего сказать о том, что у тебя болит, незнакомому, случайному человеку. Вике мои откровения неважны, наверное. А мне легче. Нам легче.

– Выпей, дочка, чаю, – сказала Мария Ивановна. – У нас совсем не бывает гостей.

После чая Петр Ильич повел меня в комнату сына. Это было самостоятельное помещение с перегородками, отдельным санузлом. Кабинет, спальня, тренажерный зал, библиотека.

– Мы здесь ничего не трогаем, – объяснил Петр Ильич. – Были представители следствия, что-то искали, что-то взяли для дела. Вы можете задать свои вопросы, я расскажу, что смогу. Нет ничего, что нам надо скрывать.

И мы поплыли. Из дня его поминок по прошлой жизни к осколкам, на которые она разбилась. Что за обидное свойство у моей кожи! Она кровоточит и болит под дождем осколков чужих бед. Еще и поэтому не стоит задавать людям вопросы. Впрочем, на этот раз мне и не пришлось их задавать. Лишь на прощание я сказала Пастухову:

– Илью знала и моя мать, актриса Анна Золотова. Она сейчас не выходит из дома. Мы с ней хотим понять, что произошло и почему. Я вообще из тех людей, которые никому не верят. Особенно следствию. Предпочитаю иметь свое мнение. Я подумаю о том, что узнала сегодня. Будут новости, обязательно позвоню. В любом случае позвоню.

– Я так и понял, – склонил свою живописную седую голову Петр Ильич и поцеловал мне руку. – Я буду ждать вашего звонка.

Мария Ивановна сунула мне в руку пакет с пирожками и виновато улыбнулась всеми морщинками вокруг печальных глаз. Как много людей считают пироги спасением от самых страшных несчастий.

– А я люблю Илюшу. Любила… – тихо произнесла она мне в спину. – Он был общительный мальчик, просто совсем не такой, как мы. Его нельзя было убивать. Никого нельзя убивать.

Рядом со своей машиной я обнаружила любопытного незнакомца. И подумала: «Просто день ковбоя сегодня!» Парень был в обтягивающих джинсах на бесконечно длинных ногах и в кожаной куртке. Он посмотрел на меня честным и смелым взглядом синих глаз, как самый умелый притворщик из Голливуда, и картинно достал корочки. В документе было написано: «Сергей Кольцов, частный детектив».

– Вы за мной следите? – спросила я.

– Ни в коем случае, – заверил он. – Я вообще не имею привычки за людьми следить. Просто выслеживаю и вынюхиваю что-то интересное. Это мое хобби. Оно же – работа. А вас я жду исключительно по совпадению. Я приехал к Пастуховым и обнаружил, что я не первый. Мой интерес – убийство их приемного сына Ильи. Помогаю официальному следствию. Хотел уехать, потом остался посмотреть, кто меня опередил. Эти люди живут очень замкнуто.

– Правильно, что остались. На сегодня им достаточно гостей.

– Вы…

– Я им никто. Просто работала с Ильей Пастуховым, – объяснила я. – Меня зовут Виктория Соколова. Я хотела понять, что произошло.

– Поняли? – с любопытством спросил Кольцов.

– Если вы имеете в виду убийство, то Пастуховы знают об этом столько же, сколько и я. Я поняла другое. Это несчастные люди, которые расплачиваются за свою ошибку. Они усыновили чужого человека. Илья не стал им любимым сыном.

– Мы можем поговорить?

Я посмотрела на часы. Пока доберусь до города, будет семь, нехорошо заставлять Кирилла ждать. И ответила:

– Мне пора домой.

Но Кольцов не собирался сдаваться и предложил:

– Давайте так. Я оставлю свою машину, позвоню помощнику, чтобы он ее перегнал ко мне во двор. А поеду с вами, если вы не против.

– Хорошо. – Я согласилась с радостью. – Меня маньяки подстерегают, когда еду одна. А тут такое везение. Второй ковбой за день.

Через полтора часа я въехала во двор, поставила машину и попрощалась с Сергеем. А сама побежала на огонек сигареты Кирилла у подъезда.

– Ты здесь. Ничего лучшего ты не мог придумать сегодня. Только это мне было нужно: чтобы ты приехал первым. Чтобы спас меня от ожидания.

– Эгоисты мы, – шепнул мне Кирилл, обнимая. – Я-то спасал только себя.

Часть третья. Эгоисты, или Пир на двоих

Плюс чужие дни

В моем королевстве наступило утро. Я сначала открыла глаза, потом выпала из яркого, нелепого и глупого сна, какой может присниться только от физической усталости утешенного, залюбленного тела и от парящей в невесомости души. Так непривычно освобождаться от ее тяжести хоть на час, хоть на минуту.

Я закуталась в халат и босиком пошлепала в ванную. По дороге остановилась в коридоре у открытой двери кухни. Кирилл завтракал. Он достал из холодильника все, что там было из готовой еды, выставил на стол, налил кипятка в высокую кружку, на треть заполненную растворимым кофе. При этом он говорил по телефону, проверял почту, печатал письма, читал новости и реагировал:

– Ух ты, черт!

Я с любопытством исследователя наблюдала, как он сначала ест арбуз, доставая ложкой из середины самые сладкие куски, затем кладет ломтик сыра на большой кусок буженины и жует, жмурясь от удовольствия. Пьет горячий кофе. Затем, осененный важной мыслью, бросает в кружку большой кусок мороженого. Надо же, большой ребенок тут у меня завелся! Он мне ничего целого, кажется, не оставил. И куда подевались его повадки опытного холостяка? Нет сомнения в том, что он и не подумает за собой убрать.

В ванной я подобрала с пола его носки, трусы, рубашку и джинсы. Кирилл привез вечером свои самые необходимые вещи. Я спокойно сложила грязное белье в красивый пакет, отыскивая в себе ростки раздражения, брезгливости или протеста. Не нашла. Теплые тряпки с родным запахом. Пакет я оставила у двери. Отдам в прачечную. Я сама ничего не стираю по той причине, что для этого существуют профессионалы. Какой бы сложной и бестолковой ни казалась жизнь, в ней есть один плюс: каждый человек хорошо делает только одно, свое дело. И нечего сбивать порядок. Девушки в моей прачечной ничему не удивляются, даже когда я чулки и колготки приношу.

После ванной я долго сидела у туалетного зеркала, причесывалась, мазалась кремом и совсем не торопилась поздороваться с Кириллом. Я спиной, кожей на ступнях ног чувствовала, что сегодня разлуки не будет. Потому он так шикарно завтракал, а не глотал на ходу кусок чего-то, что не попытался рассмотреть. И поймала его фразу, сказанную по телефону:

– Это обязательно. Это я сделаю. Только не сегодня. Жуткий грипп или простуда. Температура под сорок. – И Кирилл ненатурально закашлял. Артист он никакой.

И эта фраза бросает меня в детство, когда объявлены каникулы или приезд мамы – великие детские праздники. И от этих слов мое не очнувшееся от сна тело вздрагивает, напрягается и горит. Но когда Кирилл заходит ко мне и по-хозяйски целует в мокрый затылок, я говорю:

– Мне нужно два часа поработать. Не стала тебе пересказывать то, что рассказал отец Пастухова. Вообще почему-то трудно это озвучить. Я хочу написать то, что увидела, когда он говорил. Это поможет нам понять. Я и детективу обещала прислать текст.