В крепости явно распоряжались прежние хозяева — вокруг Ильдико сновали по большей части хенну. Но на дорогу, широкую, ровную и отменно размеченную, не ступал никто из них.
Женщина подошла ближе, не заботясь, что на неё обратят внимание. Здесь было светло и хорошо видно — факелы воткнуты вперемежку с кольями, на которых замер торжественный караул. Шут с растрёпанными седыми косами встретил свою названую дочь одним из первых — окровавленное остриё дразнилось изо рта, как язык, высунутый в потешной гримасе. Келемен был тут же, и побратимы, и простые всадники, и даже кое-кто из черноволосых наложниц — должно быть, оставались поить и перевязывать. Оставалась слабая надежда, что хоть над ними надругались уже мёртвыми.
Самым последним — и, наверное, первым в очереди смертей — был человек, которого жутко изуродовали: по неопытности палача, кол вышел у него из щеки, исказив лицо до неузнаваемости. Дорогой рваный халат был небрежно брошен на тело, чтобы ему не погибнуть от холода. Аккуратный обрубок закоченевшего предплечья торчал нелепым крючком.
— Правая рука моего мужа, — сказала женщина на языке, которого здесь никто не понимал. — Моего милого мужа.
В лесу, сразу же за станом победителей, к ней радостно подбежали Буланка и Седой: подпруги ослабли, сёдла сбились на сторону, путлища оборваны. Кое-как из двух сбруй соорудила одну, с высокого пня взобралась на Седого, поехала, направляя за собой кобылку. Путь был не так уж труден, лошади явно сыты — подкормились мхом и мороженой клюквой на болотах. Она думала последовать за ними, но есть не хотелось. Черпать снег горстью — иное дело, она ещё и рот им протёрла после того, как вывернуло наизнанку жёлчью.
Хенну и их приспешники проглотили наживку, думала Илдико под мерный ход коня. И угодили в любовно слаженный капкан. В смертельную осаду. Теперь с одной стороны у них будут равнина, опустошённая их набегом, и хилое редколесье, с другой — непроходимые горы. И будут они держать и держаться за рукотворный камень, пока не станет слишком поздно.
Отчего так будет, женщина не думала: родилась внутри эта мысль — и всё.
Война так избыточна, так — без удержу — заглатывает и расточает, что с того и крох остаётся немало. Оглодки конских и бараньих рёбер, чёрствый и подмокший хлеб, дырявые чугунки и плошки, вполне годное огниво, даже с трутовой губкой, приличная, без пятен крови и больших дыр, одежда. Загнанные кони, недобитые люди… Когда пошли уже целые тела, конские и человечьи, Ильдико задумалась: охотник гонится за ланью, но что за волки идут по пятам самого охотника?
На следующий день после того, как рискнула выехать на ровное место, к ней прибился знакомец, почти мальчишка. Звали его Ференк, уменьшительное Ференци — «свободный», он отбился от разведчиков из-за пустяковой, по его словам, раны и оттого не успел к праздничной раздаче. С ним стало куда легче — и еду разыскивал, и логово на ночь устраивал почти уютное, и лучинки строгал острым ножом, бездымный костёр разжигал с одного удара кремня о кресало. Он же приводил лошадей — загнанных, охромевших, с перебитой ногой. Одна вскоре принесла жеребёнка — еле остались живы, но Ильдико не позволила зарезать, то ведь были степняшки. Хромцов можно было с лёгкой совестью пускать на мясо, все равно им не выздороветь, но кобыла — иное дело. Молоком они с Ференци тогда вволю попользовались.
Вскоре к их табуну начали подтягиваться и люди. Она не разбирала, не спрашивала — кто хенну, кто из онгров, кто неведомо откуда. Все они, и мужчины, и женщины, были изгои, может быть, и еретики; все, по сути, страдали не от холода или голода, но от заброшенности и непонимания, а теперь собирались крупица к крупице подобием снежного кома. На ночлеге рыли яму в золе остывшего кострища, ложились на одну шкуру, накрывались другой. Кормились ягодой и кореньями, добытыми из-под снега и всё же сочными. Её слова кое-как до них доходили — степные наречия все были сходны или казались такими, люди из степи все, как один, поневоле стали «немтырями», то есть чужаками и безгласными. Оттого Ильдико догадалась в конце концов, что хенну — лишь одна из волн большой перекочёвки, довольно слабая. Круг земли, казалось, пришёл в движение, сорвался с корней, и первая волна переселенцев дышала в затылок последней.
Как уцелеть зерну, брошенному в снег и не давшему побега? Как хотя бы дожить до весны и её расцвета?
Но всё же в их скудости находилось место и тому, что сам народ благих менестрелей и грамотеев посчитал бы излишеством. Один из приставших к ним стариков отыскал в хламе, который войско выбросило на обочину, некое подобие цимбал с ободранными, кучерявыми струнами и пару крошечных ложечек для игры. Починил — новые струны пели глуховато, уж откуда он их повытянул, лучше было не догадываться.
И спел «тёмную» поэму с зашифрованным смыслом, которая начиналась так:
Зароды слов хранимы в ледниках молчащих,Обрез — в разломе жил и блёстках серебра,Страницы прорастают в заповедных чащах,Обложек пурпуром беременна гора.
От сгиба разрезальный нож пройдёт по вене,Пергамен бледный вместе с кожей распластав,Под переплётом отворяя кровь реченийИ пряча буквы след под багряницей лав.
Ты книга между книг — и мир ложится книгой,Ты сердце из сердец и ты же — сердцу плен.Ты раб и хрупкий червь, обмотанный веригой,И чадо неба ты — так вырвись из пелен!
Кто он был по рождению — кочевник, судя по ухватистости и неприхотливости житья? Книжник, который питается сложными образами и понятиями? Бродячий певец и, как все они, немножко чудодей?
Возможно, оттого Ильдико и решила произнести речь. Собрала вокруг себя народ. Их оказалось на удивление много, около сотни мужчин, ребятишек обоего пола и женщин (кое-кто из последних был, как и она, в тягости), а лошадей под седло и вьюк ещё и того больше.
И сказала:
— Именем моего чрева и зреющего в нём дитяти, коего назову Эгиед, «Росток будущего». Именем правой руки моего погибшего супруга по имени Вираг, «Лучший цвет весны». Мы здесь не родичи и не род. Мы племя. Среди нас имеются все, кем издревле славен Великий Юрт с каменным подножием, со стенами из деревьев и трав, крышей Синего Неба, Кёк-Тенгри; и мы испытаны. Ибо легко наслаждаться богатством ума и красоты, когда жизнь ласкова и беспечна, и трудно, когда она становится просто жизнью как она есть. Наше малое племя не сможет пребывать в одиночестве — мы будем искать сильнейшего, и мудрейшего, и приверженного чести народа. Но, клянусь, мы станем его солью — притом такой, что не растворится ни в чьей воде. И я нарекаю нас — Эноньо, «Выстоявшие».
Это была правда, которая ещё не правда, но становится ею после того, как ты её выговоришь. А говорила Ильдико на языке онгров впервые так долго и так безупречно.
И прежние имена отдалились от неё навсегда.
© Copyright Мудрая Татьяна Алексеевна ([email protected]), 12/11/2013.
P.S. «Восточные» имена, слова и фразы — в основном венгерские, искажённые и неточно прочитанные, чтобы на корню убить аналогию. Первое стихотворение — чуть измененное монгольское (из Джасака, по-моему), остальные — от автора.
Вообще Монголии тут много…
