Читаем без скачивания Серийные преступления - Татьяна Ревяко

— А, это вы! — заговорил тотчас немец, вынимая изо рта сигару. — Ошень рад! Находите наш вещи!..

— О, да! — пропела и тоненькая немка. — Найдите наши вещи!

— Приложу все усилия, — отвечал я, — будьте добры показать мне теперь, откуда была произведена кража.

— Просим пожалста! — сказал немец. — Тут, сюда!

Я прошел следом за ними в большую комнату с верандой, выходившей в сад.

— Вот, — объяснил немец, — здесь лежал мой пальто и ее пальто, и ее зонтик, короший, с кружевом зонтик, а тут, — он открыл дверь в маленькую комнату, ведшую в спальню, и показал на диван, — лежал мой теплый пальто и были ее сапожки и мои… понимаете! — он подмигнул мне и показал на брюки, а его немка стыдливо потупилась.

— Вы не можете ни на кого указать?

— Нет! У нас честный служанка, честный дворник! Вор входил в окошко. Сюда.

Он снова вернулся в большую комнату и указал на окошко. Я выглянул из окна. Оно было аршина на два от земли, но доступ к нему облегчался настилкой веранды, которая подходила под самое окошко. Я перекинул ноги, очутился на веранде и спустился в сад, тщательно осматривая его, причем со мной оказались и хозяева, и дворник, и старая немка-служанка. Поиски мои сразу увенчались успехом. У самого забора, под кустами, я нашел брошенную серую солдатскую шинель. Я схватил ее и тотчас стал обыскивать. За обшлагом рукава я почти сразу нашел бумагу. Это оказался паспорт на имя финляндского уроженца Израеля Кейтонена. Больше я ничего не нашел, но этого для меня оказалось вполне достаточным. Я попросил подробно описать мне украденные вещи, потом распрощался с немцами, сказал, что тотчас извещу их, если найду вещи, и отправился назад, к убитому, которого уже перевезли по моему указанию в Красное Село. Приехав туда, я, никому ничего не объясняя, зашел по очереди во все кабаки и постоялые дворы, спрашивая, не видал ли кто Кейтонена.

— Третьего дня он у меня работал, — сказал мне наконец, один из зажиточных крестьян, — дрова колол. А тебе на что?

— А вот сейчас узнаешь, — ответил я ему и повел его к трупу.

Крестьянин тотчас признал в убитом Кейтонена, работавшего у него. Я лично и не сомневался в этом. Первый шаг был сделан: личность убитого выяснена. Я поехал домой. Солдатская шинель и в рукаве ее паспорт убитого. Несомненно, человек, совершивший убийство, совершил и эту кражу. Кем же он может быть? Ясно, как день, что солдат, и солдат беглый, которому форменная шинель была только обузой.

И вот, исходя из этих соображений, я тотчас начал свои поиски со справок во всех войсковых частях, находившихся в этом районе, и в тюрьмах, а на другой день я получил сообщение, что в ночь на 12-е число из красносельской этапной тюрьмы бежал арестант, рядовой Вологодского пехотного полка Григорий Иванов.

Я немедленно отправился в красносельскую тюрьму и взял сведения об этом Иванове. Для меня уже не было сомнения, что убийца и вор — Иванов. Оказалось, что он раньше этой тюрьмы содержался в Петроградском тюремном замке под именем временно отпускного рядового Несвижского полка Силы Федотова и был задержан, как вор и дезертир.

В тот же день я был уже в тюремном замке, где меня отлично знали все служащие и многие из арестантов.

— С чем пришли? О ком справляться? — радушно спросил меня смотритель.

Я объяснил.

— А, этот гусь! Весьма возможно, что он. Разбойник чистый. Поймали его на краже, он оказался Силой Федотовым; мы его уже хотели в Варшаву гнать, да один арестант признал за Иванова. Решили гнать на Вологду, а он, оказывается, из тюрьмы бежал. Формальный арестант.

В наш разговор вмешался один из помощников.

— Ен, ваше благородие, кажись, вчера сюда приходил. Показалось мне так.

Смотритель даже руками развел.

— Врешь ты! Не может быть такого наглеца.

— Я и сам так подумал, а то бы схватил. И был в статском весь.

— Ас кем виделся? — спросил я.

— С Федькой Коноваловым. Ему через пять дней выпуск.

Я кивнул головой.

— Отлично. А не можешь ли ты, братец, припомнить, как он был одет?

— В статском, — отвечал помощник, — спинжак коричневый и брюки словно голубые и в белых полосках.

— Он! — невольно воскликнул я, вспомнив описание брюк, украденных у немца с дачи, потом обратился к смотрителю: — Будьте добры теперь показать мне этого Коновалова, но так, чтобы он этого не видел.

— Ничего не может быть легче, — ответил смотритель и обратился к помощнику:

— Петрусенко, приведи сюда Коновалова!

— Слушаюсь! — ответил помощник и вышел.

— А вы, Иван Дмитриевич, — обратился ко мне смотритель, — идите сюда и смотрите в окошечко.

Он открыл дверь с маленьким окошком и ввел меня в крошечную комнатку. Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя.

— Отлично! — сказал я.

Смотритель закрыл дверь; я расположился у окошка, а через минуту вошел Петрусенко с арестантом. Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе, а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова. Невысокого роста, приземистый и плечистый, он производил впечатление простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромных размеров, являлась как бы отличительным его признаком. Смотритель отпустил его, я вышел.

— Ну, что? Довольны?

— Не совсем, — отвечал я, — мне надо будет посмотреть, когда вы выпустите его уже без арестантской куртки.

— Ничего не может быть легче, — любезно ответил смотритель, — приходите сюда в 9 часов утра 20-го числа и увидите.

Я поблагодарил и ушел.

План мой был неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и через него найти Иванова. Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что ему скоро срок, то, несомненно, с какими-нибудь планами, и, несомненно, что Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с ним. Приметы же Иванова, кроме этих синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел. Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича. Объяснив ему все, что он должен делать, я 20-го числа, к 9 часам утра, был уже в тюремном замке. Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в каморке за окошком.

Коновалов вошел свободно и развязно; на нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно, с бельем. Смотритель поговорил с ним минуту, потом выдал ему несколько денег, его заработок, паспорт и отпустил его. Тот небрежно кивнул ему, надел картуз и вышел.

Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал мне:

— Можете не спешить. Я велел придержать его, пока не выйдете вы. А теперь к вашему сведению могу сказать, что у них на Садовой, в доме де Роберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказывал.

Я поблагодарил его, поспешно вышел на улицу и подозвал Погилевича. Мы с ним перешли на другую сторону, и я стал закуривать у него папиросу. Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.

— Не упускай его ни на минуту! — сказал я Ицке, указав ему на Коновалова, и спокойный пошел по своим делам.

На другой день Ицка явился ко мне сияющим.

— Ну что? — быстро спросил я.

— Все сделал. Они вдвоем и в том доме!

— Де Роберти?

— Да, да!

— Сразу и встретились?

— Нет, много работы было. И он начал рассказывать:

— Коновалов прошел в портерную на Фонтанке, у Подьяческой, и там встретился с Ивановым, который его поджидал. По описаниям внешности, это был, несомненно, Иванов. Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал их беседу, которую они вели на воровском жаргоне. Судя по тому, что он подслушал, они сговаривались произвести какой-то грабеж с какими-то еще Фомкой и Авдюхой. После этого они вышли и заходили еще в кабаки и в пивные и прошли наконец, в дом де Роберти, где находятся и сейчас.

— Ну а если их уже нет? — спросил я.

— Тогда они придут туда снова, — спокойно ответил Ицка. Я молча согласился с ним и торопливо оделся. Придя в ближайшую часть, я попросил у пристава дать мне на помощь двух молодцов. Он мне тотчас отпустил двух здоровенных хожалых. Я приказал им переодеться в светское платье и идти с Ицкою, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника.

На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился знаменитый в свое время дом де Роберти, кажется, даже не описанный и в «Петербургских трущобах» Вс. Крестовского. А между тем это был притон, едва ли не Вяземского дома. Здесь было десятка два тесных квартир с угловыми жильцами, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые, здесь содержатели квартир занимались скупкой краденого, дворники — укрывательством, а местная полиция имела с жильцов этого дома доходные статьи.