Читаем без скачивания Записки штурмовика (сборник) - Георг Борн

После того как я оказался на больничной койке, я начал вспоминать происшедшее и, откровенно говоря, был очень доволен, что мне не пришлось действовать револьвером или ножом. Очень уж тяжело вспомнить, как кричали женщины и дети во время нападения на Фельзенэк.

Я завидую тем, кто на это не обращал внимания. Мне даже стыдно за себя: ведь настоящий национал-социалист не должен никого жалеть. Всю ночь, однако, я не мог заснуть, видя перед собой испуганных детей, разбитую жалкую мебель, нищету и нужду поселка Фельзенэк.

Меня удивляет одно: почему нас, штурмовиков, не посылают громить рестораны на Курфюрстендамме и прощупывать ножами шкуру Гольдшмидтов и Вассерманов? Когда ко мне еще раз пришел штурмфюрер Дросте, я его спросил об этом. Он ответил, что все наступит в свое время. Мы, мол, еще недостаточно сильны и если тронем капиталистов, то против нас двинут не только полицию, но и рейхсвер, против пулеметов которого мы с нашими маузерами ничего не сможем сделать. Дросте, конечно, прав, но я сам как-то не умею до конца объяснить что-либо даже самому себе. С одной стороны, наш вождь знает, что он делает, а с другой – все-таки как-то тяжело громить рабочих, хотя они и идут за изменниками. Да, нелегко разобраться в политике! Хорошо тем, что учился в университете: они все понимают и умеют убеждать и себя и других.

Лежа в больнице, я пробую читать книгу «Моя борьба» Адольфа Гитлера. Многое не понимаю. Меня только удивляет, что наш вождь не учился в университете, а так много знает. Он пишет в своей книге обо всем. Одно место я запомнил наизусть и никогда не забуду: «Мы боремся за обеспечение существования нашей расы и нашего народа, за спасение наших детей и сохранение чистоты крови наших предков, за свободу и независимость, за исполнение великой миссии, предназначенной нашему народу творцом вселенной». Коммунисты клевещут на нашего вождя, когда говорят, что он защищает капиталистов. Вот я национал-социалист и ненавижу капиталистов больше, чем коммунисты. Я знаю, что главное – это народ, а Адольф Гитлер в своей книге об этом и говорит.

Очень много интересного я прочел в книге «Моя борьба» о политике Германии по отношению к другим государствам, в первую очередь к Франции. Я прежде думал, что нам необходимо вернуть колонии, но оказывается, что Германия должна стремиться не к возвращению старых колоний, а к завоеванию земель на востоке. Это я, впрочем, не совсем понимаю. Очевидно, мы сначала разгромим нахальных поляков, а потом возьмем себе Украину – это где-то около Польши. В школе мы учили географию, но у меня все как-то смешалось в голове.

На обложке книги Адольфа Гитлера расхваливается книга Розенберга «Миф XX столетия». Я просил Дросте принести ее мне. Попробовал читать, но ничего не понял. На одной странице напечатано об индусах, на другой о каком-то Ницше, потом об Аримане, затем о славянах. Я напрасно пытался понять что-либо и со злости бросил книгу.

Сначала я лежал один в маленькой комнате, потом меня перенесли в большую палату, где кроме меня находилось еще пять человек. Все они перенесли тяжелые операции. Один из них слабым голосом спросил меня, принадлежу ли я к национал-социалистам. Я, конечно, ответил утвердительно. Тогда мой сосед, худой человек с морщинистым лицом, насмешливо спросил меня, знаю ли я признаки арийской расы. Я ответил, что ариец должен быть высоким, светловолосым, голубоглазым. Тогда мой собеседник спросил меня, видел ли я вблизи Гитлера и Геббельса и очень ли они похожи на арийцев. Я не знал, что ответить, и послал моего собеседника к черту. Однако действительно: Геббельс маленького роста, черноволосый, нос у него длинный, горбатый, уши торчат. У Адольфа Гитлера темные волосы и глаза, он тоже не похож на картинки, где нарисованы настоящие германцы. Я спросил об этом Дросте. Он смутился, но обещал выяснить этот вопрос у знающих людей.

Через два дня Дросте мне все объяснил. Оказывается кроме светлой северногерманской расы есть еще другая арийская раса, не то «динарская», не то «данарская». Людей, относящихся к ней, очень мало, но они стоят даже выше северных германцев. Именно к этой расе относятся Гитлер, Геббельс и другие наши вожди, не похожие на арийцев. Я с торжеством рассказал это моему соседу. На это он так засмеялся, что у него из горла пошла кровь, пришлось вызывать сестру. А я в этом ничего смешного не вижу. Ну, на сегодня хватит.

17 ноября 1932 г.

Чертовски медленно проходит время в больнице. Книгу Гитлера я больше не читаю – слишком устаю от чтения. Болтать не с кем, даже того худощавого коммуниста куда-то увезли; говорят, его состояние безнадежно. Вместо него моим соседом оказался какой-то человек с забинтованной головой; не разберешь, молодой он или старый. Сестра рассказывает, что его страшно избили штурмовики. За что – она не знала. Было бы занятно, если бы этот парень оказался из Фельзенэка. Ну и везет мне на соседей!

Вчера приходила мать, принесла мне два бутерброда. Мне стало ее жаль, и я дал ей пять марок. Говорить нам с ней было не о чем: меня не интересуют ее дела, а ее мои. Она посидела, повздыхала и ушла.

От нечего делать я думаю о себе самом. Иногда мне кажется, что я интересуюсь только едой, пивом, папиросами и женщинами и ничем не отличаюсь от тупого Лемана. Потом начинаю думать, что я настоящий национал-социалист и готов все отдать для того, чтобы победил Гитлер. Мне очень жаль, что не с кем поговорить об этом. Наш командир фон Люкке – бывший офицер, и я не осмеливаюсь его о чем-либо спросить. Он и так ругал меня за то, что, по его словам, я очень много философствую. Дросте неплохой товарищ, но он знает не больше меня. Из всех национал-социалистов, с коими я встречался, умнее всех Грейфцу, но я убежден, что он не верит ни в бога, ни в черта. Ну, надо кончать – идет доктор.

25 ноября 1932 г.

Уже несколько дней, как я выписался из больницы. В казарме меня встретили как героя. У меня осталось еще двенадцать марок, и я угостил ребят пивом и папиросами. Без меня, оказывается, наш штурм раза два был на работе. Когда вечером мы лежали на койках и курили, мой сосед Карл Гроссе рассказал совершенно невероятную историю, под клятвой хранить ее в строгой тайне.

У нас, оказывается, есть своя полиция, которая повсюду имеет своих людей. Таким вот образом стало известно, что один полицейский чиновник – Краус – сочувствует коммунистам и сообщает им все, что узнаёт о наших планах. Штаб СА решил его ликвидировать, но так, чтобы мы остались в стороне. Гроссе и еще трем другим штурмовикам, не из нашего штандарта, было поручено отправить Крауса на тот свет. Его подстерегли, когда он возвращался домой, и обработали ножами как следует. Немедленно наши газеты подняли крик, что Краус был национал-социалистом и что коммунисты за это его убили. «Ангрифф» требовал запретить компартию за это подлое преступление. Все это произошло три дня назад.

Несмотря на слабость, я решил участвовать в похоронах Крауса, устроенных берлинской организацией национал-социалистской партии. Это самая забавная комедия, о какой я когда-либо слышал. Честное слово, здорово придумано! Мало того, что коммунисты потеряли своего человека, их еще будут считать и убийцами Kpaуca. Интересно, кто это придумал? Гроссе почему-то считает, что это выдумка Геринга. Он говорит, что Геринг может придумывать чертовские вещи.

На другой день состоялись похороны Крауса. Сначала была большая демонстрация СА, потом мы прошли мимо дома Карла Либкнехта, этого коммунистического гнезда, и кричали, грозя коммунистам кулаками:

– Смерть красным убийцам!

На кладбище было еще забавнее. Начальник группы СА вел под руку вдову убитого Крауса; я не видел более грустного лица, чем у него, – это настоящий артист! Я предупредил Гроссе, чтобы он больше никому об этом не рассказывал, иначе ему свернут шею. То, что я пишу об этом в дневнике, нестрашно: когда нужно будет, я его сумею запрятать. Наши штурмовики уверены, что Краус был действительно национал-социалистом, и угрожают переломать кости коммунистам.

Когда мы возвращались с похорон, я уговорил нескольких ребят разбить стекла в ресторане на Курфюстендамме. Поднялся страшный шум, мы едва удрали от полицейских. Фон Люкке пришел в ярость и угрожал выбросить нас из СА. Оказывается, в этот ресторан ходят иностранные дипломаты.

– Если вам уж так захотелось бить стекла, – говорил фон Люке, – то вы могли сделать это в еврейском ресторане Гродецкого.

Но кому интересно громить такую дохлую лавчонку! Фон Люкке потом говорил, что национал-социалистам необходимо показать себя с хорошей стороны; так как скоро будет решаться вопрос о рейхсканцлере, и можно рассчитывать, что власть получит Гитлер. Наш вождь уже был у президента Гинденбурга, но там ему предложили какие-то унизительные условия, и он их отклонил. Капиталисты пытаются обработать Гитлера: они предлагают ему быть рейхсканцлером, но за это он должен отказаться от национального социализма и нашей программы. Гитлер им ответил на это, что отказ от нашей программы означал бы неслыханную измену и что каждый СА имел бы после этого право убить его. Нет, наш вождь скорее погибнет, чем предаст дело, за которое он столько страдал и боролся.