К нему подошел мастер участка и профорг Игорь Сенькин, присел рядом. Игорь излишне полноватый, с залысинами на крупной голове, с короткими усиками, которые ему идут; вообще, он весь впечатляет. Уверившийся однажды от папы с мамой, в ту очень далекую пору, в своей неотразимости и необыкновенности, он научился разговаривать с равными себе людьми свысока, с ухмылкой. К тому же подражал Николаю Александровичу. Здесь уже другое дело. Жизнь распорядилась смотреть в рот вышестоящим: он долго приглядывался к их повадкам, прислушивался к словам — и перенимал.
— Я и не знал, что ты охотник, — осклабясь, заявил он. — Здорово!
— Что здорово-то? — враждебно спросил Головнин.
— Да так, к примеру… Никогда не думал…
— Ты не юли. Говори, что понадобилось?
— Что мне понадобилось? — Игорь весело оглядывал Головнина.
Если Головнин видел Игоря Сенькина пустым человечишком, умеющим по поводу и без повода выступать на собраниях, то тот, в свою очередь, считал Головнина неудачником, слабаком, а сегодня у него были все основания разговаривать с превосходством. Игорь прямо-таки торжествовал.
— Просто говорю, здорово! Есть смысл быть охотником?
— Ты разве сам-то не охотник? — поинтересовался Сергей.
У Игоря заблестели глаза, добрый тон принял за расположение. Ему ведь тоже хотелось человеческого тепла.
— Да нет, как-то не пришлось…
— Зря. Я, как узнал, что Николай Александрович любит охоту, тут же купил ружье. Но, оказывается, Николай-то Александрович тоже не по своей воле охотится. Петр Григорьевич, главный инженер, вынудил.
— Неужели и Петр Григорьевич охотник?
— Петр Григорьевич — еще ничего бы. Директор Иван Васильевич сам не свой до охоты. Все с него и началось: ну-ка пригласит с собой, а у тебя ружья нету. Неудобно получится…
— Ты смотри, как люди умеют устраиваться. Ну и Головиин! Сколько там надо платить, чтобы в охотниках состоять?
У Игоря была такая серьезная физиономия, что Сергей еле сдерживался, боялся рассмеяться.
— Пустяки. Прогуляешь больше за воскресенье.
— Как раз за воскресенье-то много и не прогуляешь. Законы тут всякие, запреты. Разве что в ресторане… Крепко вы этого, как его, кормильца, избили?
Головнин быстро, пытливо и настороженно посмотрел на него.
— Сенькин, ты когда у Николая Александровича был?
— Такие дела втихую не проходят. Как получили бумагу, созвал нас, надо было определяться… Очень уж он взбеленился. Для него радость, если другому сможет ножку подставить. Так что жди, он еще свое слово скажет. — Игорь блудливо усмехнулся, добавил: — Тем более тебе…
— Сенькин, к чему такой поклеп? Не боишься, что передам? И почему — тем более мне?
— Да так уж, — уклонился Игорь, заставив Сергея помрачнеть еще больше. — А бояться я не боюсь, что передашь.
— Это почему? — Головнина поразила уверенность Игоря.
— Не станешь связываться — раз… Я ведь тебя хорошо знаю. А потом невыгодно: мне придется собрание вести, обсуждать тебя.
— Ах, вы и обсуждать будете!
— Вот голова! — Игорь удивленно уставился на Сергея. — Что же, тебя по волосикам гладить? Как всех, кто в милицию попадает. Разве сам не бывал на таких собраниях?
Головнин сумрачно оглядывал улыбающегося Игоря.
— Я вроде в вытрезвитель не попадал. Вины за мной никакой нет. О чем говорить-то будете? — Но тут же внутренне чертыхнулся, будто оправдывается перед Сенькиным.
— О том и будем говорить: кормильца избили, в милицию попал. Надо же додуматься, а? — Голос Игоря начал звенеть, как с трибуны. — Не знаю, как там те, с которыми был, ты-то должен был сообразить. Каждое лето сколько шлем людей в деревню! Почему? Не хватает потому что механизаторов. И нам во вред… — Игорь, видно, почуял что-то неладное в поведении Головнина — тот сжался, как перед прыжком, — и сразу сбавил тон. — Тебе не повезло, понимаю, хоть бы чуть позднее попал — тринадцатая зарплата на носу… стимуляция, так сказать…
— Уйди, Сенькин, — поморщившись, сказал Головнин. — Уйди лучше и не дергайся, в лоб дам!
— Но, но! — Игорь отступил, но не потерял воинственного пыла. — Это можно избить тракториста, одного в доме, а я здесь на виду. Учти! И вообще…
Когда Игорь Сенькин говорил, что он «на виду», он вкладывал в эти слова более широкий смысл. Сколько он себя ни помнит, он все время был на виду. В школе аккуратно вымытый Игорек умилял взрослых степенным поведением, здравыми рассуждениями, и пусть некоторые бросят иногда, удивляясь, что этот мальчик родился без смешинки во рту, что с того: нужно выбрать старосту класса, у учителя невольно срывалось с языка: «Как вы, дети, если Игорек…» — и ребята, переглянувшись, тянули руки; кого «наметить» в совет пионерской дружины — как же, Игорек. Все это ему нравилось. Но особенно он полюбил бывать в больших, ярко освещенных и заполненных людьми залах — школа находилась в центре города, считалась образцовой, для особо торжественных случаев — конференций, праздничных собраний — подбирали самых достойных пионеров. Под гром барабанов они входили в зал, несли в президиум цветы и произносили приветствия. Самым звонкоголосым был Игорек.
Он и в институте уже с первого курса втянулся в общественную работу, причем положил себе за правило никогда не отказываться ни от каких поручений: участвовал, организовывал. Для серьезных занятий времени всегда не хватало, и самое неприятное, нехороший такой осадок, который у него остался от студенческой поры, — это время зачетов и курсовых экзаменов. Другой раз трудно было и определить, кто больше краснеет — студент за свои незнания или профессор за своего студента. Но все обходилось: с преподавателей тоже был спрос за состояние институтской общественной работы. Таким вот по распределению и прилетел он на завод. Направили его в цех мастером, там, мол, приглядимся, посмотрим, будет хорошо справляться с делами — дорогу не закроем. Игорь от такого назначения в восторге не был (хоть бы начальником участка, начальник — звучит), но роптать не стал, — тем более, как оказалось, работа мастера на этом не очень передовом предприятии сводилась в основном к тому, чтобы достать, обеспечить, и всё — детали, детали… А поди «выбей» эти детали! Придет в заготовительный, а там люди сидят — сами без работы, в домино дуются. Попробовал раз призвать бездельников к совести, стал произносить «прочувствованную» речь, так на него только посмотрели — ноги сами независимо от желания вынесли из цеха. Как бы все повернулось для молодого специалиста — неизвестно, но тут начались в комсомольских организациях отчетно-выборные собрания, а Игорь не зря все время был на виду. У Игоря Сенькина характеристика (в институте таковой запасся) — еще только к глазам поднесешь — слюна набегает, будто тебе тарелку с медом подсунули. Отметили! Выбрали! Уходил с завода, так и не успевшего стать ему родным, в приподнятом настроении. Тут уже была его стихия. Организовывал! Участвовать в делах приходилось меньше, разве только присутствовал на собраниях в качестве представителя, на диспутах, молодежных вечерах, в качестве наблюдателя. Все дни в хлопотах, но, если бы его спросили, в чем же конкретно заключается его дело, пожалуй, надолго бы задумался. Ну в чем? Ага, субботник организовал, он запомнился. Как-то «взрослая» организация, которая ведает зелеными насаждениями, обратилась за помощью: выручайте, ребятки, привезли деревца для посадки вдоль дороги, людей нет, погибнут деревца. Игорь отнесся сочувственно, обзвонил секретарей комсомольских организаций: от вас столько-то, от вас вот столько-то (в зависимости от количества людей в организации). Собрались, повтыкали деревца. Уже на следующий год кто-то, с кем был на субботнике (Игорь и не помнит теперь кто), спросил его: заметил ли, что многие деревца не отродились, надо бы, пока весеннее время, подсадить свежих. Игорь с упреком к нему, этому говорившему: «Да ведь мы же отчитались. Что же теперь, подсаживай — и опять отчитывайся: мол, так-то и так на той же самой дороге проводили субботник. Да ведь за „липу“ сочтут, отчет-то наш». Вот и запомнился субботник.
А время летит так быстро, года по-воробьиному скачут в горку. Игорь стал замечать — хлопотливость надоедать начала, подолгу утром стоял перед зеркалом, разглядывал появившиеся залысинки. По служебной лесенке все эти годы он продвигался, город быстро рос, и теперь он работал в новом роскошном здании, где почти у каждого был свой кабинет. Вот в этом кабинете он и подзадержался, комсомольский возраст вышел. Сам он ничего не предпринимал, ждал…
Какой-то очень ехидный человек раз появился в их здании, ходил из кабинета в кабинет. Что-то ему понадобилось. Справка, что ли? Ругался, что толку тут никакого не добьешься. А потом, не очень стесняясь, во всеуслышанье объявил: «Поглядите, сидят, ровно сычи, замерли, ждут не дождутся попасть на партийную работу». Игорь даже и не подумал на него обидеться. А как же иначе! Все-таки за эти годы опыт работы с массами накоплен, и немалый. Другой-то, со стороны, собрание как следует не проведет, не найдет нужной мобилизующей линии…
