Читаем без скачивания Потоп - Генрик Сенкевич

– Я протестую как шляхтич! – сказал мечник. – Закон мне защита!

– И сабли! – крикнули Худзинский и Довгирд.

Кмициц засмеялся, но тут же, нахмурясь, сказал, обращаясь к шляхтичам:

– Спрячьте ваши сабли, не то велю обоих поставить у риги и – пулю в лоб!

Шляхтичи струсили, переглянулись, посмотрели на Кмицица, а мечник крикнул:

– Неслыханное насилие над шляхетской вольностью и привилеями!

– Никакого насилия не будет, коли ты, пан, согласишься по доброй воле, – возразил Кмициц. – И вот тебе доказательство: я оставил в деревне драгун, сюда один приехал, чтобы позвать тебя как соседа к соседу. Не отказывайся же, время нынче такое, что трудно отказ принять во внимание. Сам князь попросит у тебя прощения, и будь уверен, примут тебя как соседа и друга. Ты и то пойми, когда бы дело обстояло иначе, пуля в лоб для меня была бы стократ легче, нежели ехать сюда за тобой. Покуда я жив, волос не упадет у Биллевичей с головы. Подумай, пан, кто я, вспомни пана Гераклиуша, его завещание, и сам рассуди, мог ли князь гетман выбрать меня, когда бы таил умысел против вас?

– Так почему же он прибегает к насилию, почему я должен ехать по принуждению? Как могу я верить ему, коли вся Литва кричит о том, что в Кейданах стонут в неволе достойные граждане?

Кмициц вздохнул с облегчением, по голосу и речам мечника он понял, что тот начинает колебаться.

– Пан мечник! – сказал он, повеселев. – Между добрыми соседями принуждение часто берет initium[65]. Когда ты приказываешь снять у доброго гостя колеса с брички и запираешь кузов в амбаре, разве это не принуждение? Когда заставляешь дорогого гостя пить, хоть вино у него уже носом льется, разве это не принуждение? А ведь тут дело такое, что коли мне и связать тебя придется и везти в Кейданы связанного, с драгунами, так и то для твоей же пользы. Ты только подумай: взбунтовавшиеся солдаты бродят повсюду и творят беззакония, мужики собираются в шайки, приближаются шведские войска, а ты надеешься, что в этом пекле тебе удастся уберечься от беды, что не сегодня, так завтра, не те, так другие не учинят на тебя наезда, не ограбят, не сожгут, не посягнут на твое добро и на тебя самого? Что же, по-твоему, Биллевичи – крепость? Ты что, оборонишься тут? Чего тебе князь желает? Безопасности, ибо только в Кейданах ничто тебе не угрожает, а тут останется княжеский гарнизон, который как зеницу ока будет стеречь твое добро от солдат-своевольников, и коли у тебя хоть одни вилы пропадут, бери все мое добро, пользуйся.

Мечник заходил по комнате.

– Могу ли я верить твоим словам?

– Как Завише! – ответил Кмициц.

В эту минуту в комнату вошла панна Александра. Кмициц стремительно бросился к ней, но, вспомнив о том, что произошло в Кейданах, и увидев холодное ее лицо, замер на месте и только в молчании издали ей поклонился.

Мечник остановился перед нею.

– Придется нам ехать в Кейданы, – сказал он.

– Это зачем? – спросила она.

– Князь гетман просит…

– Покорнейше просит! По-добрососедски! – перебил его Кмициц.

– Да, покорнейше просит! – с горечью продолжал мечник. – Но коль не поедем по доброй воле, так этот кавалер имеет приказ окружить нас драгунами и взять силой.

– Не приведи Бог, чтоб до этого дошло дело! – воскликнул Кмициц.

– Ну не говорила ли я тебе, дядя, – сказала мечнику панна Александра, – бежим отсюда подальше, не оставят нас тут в покое. Вот и сбылось!

– Что делать? Что делать? Разве пойдешь против силы! – воскликнул мечник.

– Да, – сказала панна Александра, – но в этот презренный дом мы не должны ехать по доброй воле. Пусть берут нас разбойники, вяжут и везут! Не мы одни будем терпеть преследования, не нас одних настигнет месть изменников; но пусть знают они, что для нас лучше смерть, нежели позор! – Она повернулась тут с выражением крайнего презрения к Кмицицу: – Вяжи нас, пан офицер или пан палач, и с драгунами вези, иначе мы не поедем!

Кровь ударила в лицо Кмицицу, казалось, он вот-вот вспыхнет страшным гневом, однако он совладал с собою.

– Ах, панна Александра! – воскликнул он сдавленным от волнения голосом. – Ненавистен я тебе, коль скоро ты хочешь сделать из меня разбойника, изменника и насильника. Пусть Бог рассудит, кто из нас прав: я ли, служа гетману, или ты, обращаясь со мной как с собакой. Бог дал тебе красоту, но сердце дал каменное и неукротимое. Ты сама рада помучиться, только бы кому-нибудь причинить еще горшие муки. Никакой меры не знаешь ты, панна Александра, клянусь Богом, никакой меры не знаешь, а ни к чему это!

– Правильно девка говорит! – воскликнул мечник, который сразу вдруг набрался храбрости. – Не поедем мы по доброй воле! Бери нас, пан, с драгунами!

Но Кмициц и не смотрел на него, так возмущен он был, так глубоко уязвлен.

– Любо тебе мучить людей, – продолжал он, обращаясь к Оленьке. – И изменником ты меня без суда окричала, не выслушав моих оправданий, не дав мне слова сказать в свою защиту. Что ж, быть по-твоему! Но в Кейданы ты поедешь… по доброй ли воле, против ли воли – все едино! Там обнаружатся мои намерения, там ты узнаешь, справедливо ли меня обидела, там совесть скажет тебе, кто из нас чьим был палачом! Иной мести я не хочу! Бог с тобою, но этой мести я жажду. И ничего больше я от тебя не хочу, потому что гнула ты лук, покуда не сломила его! Змея сидит под твоей красою, как под цветком! Бог с тобой! Бог с тобой!

– Мы не поедем! – еще решительнее повторил мечник.

– Ей-ей, не поедем! – крикнули пан Худзинский из Эйраголы и пан Довгирд из Племборга.

Тут Кмициц повернулся к ним, он был уже страшно бледен, гнев душил его, и зубы щелкали, как в лихорадке.

– Эй, вы! – проговорил он. – Эй, вы! Только попробуйте мне! Конский топот слышен, драгуны мои едут! Попробуй только пикни кто, что не поедет!

И в самом деле за окном слышался топот многих всадников. Все увидели, что спасения нет, а Кмициц сказал:

– Панна! Через пять минут ты будешь в коляске, не то дяденька получит пулю в лоб! – Видно, дикий гнев все больше овладевал им, потому что он крикнул вдруг так, что стекла задребезжали в окнах: – В дорогу!

Но в то же мгновение тихо отворилась дверь из сеней, и чей-то чужой голос спросил:

– А куда это, пан кавалер?

Все окаменели от изумления, и все взоры обратились на дверь, в которой стоял маленький человечек в панцире и с саблей наголо.

Кмициц попятился на шаг, точно увидел привидение.

– Пан… Володыёвский! – крикнул он.

– К твоим услугам! – ответил маленький человечек.

И шагнул на средину комнаты; за ним вошли толпой Мирский, Заглоба, оба Скшетуские, Станкевич, Оскерко и Рох Ковальский.

– Ха-ха! – рассмеялся Заглоба. – Казак татарина поймал, ан на аркан ему попал.

– Кто бы вы ни были, рыцари, – обратился к вошедшим мечник россиенский, – спасите гражданина, которого вопреки закону, рождению и званию хотят арестовать и заключить в темницу. Спасите, братья, шляхетскую вольность!

– Не бойся, пан! – ответил ему Володыёвский. – Драгуны этого кавалера уже связаны, и не тебе теперь нужно спасение, а ему.

– А больше всего нужен ему ксендз! – прибавил Заглоба.

– Пан кавалер, – обратился Володыёвский к Кмицицу. – Нет тебе со мною удачи, в другой уж раз стою я на твоей дороге. Не ждал ты меня?

– Нет! – ответил Кмициц. – Я думал, ты в руках князя.

– Ушел я из его рук… И ты знаешь, лежит мой путь туда, на Подлясье. Но довольно об этом. Когда ты первый раз похитил эту панну, я вызвал тебя драться на саблях, верно?

– Да! – ответил Кмициц и невольно поднес к голове руку.

– Теперь дело другое. Тогда ты был просто забияка, а такие среди шляхты часто встречаются; позорное это дело, но не последнее. Сегодня ты недостоин уже того, чтобы честный человек выходил с тобой на поединок.

– Это почему же? – спросил Кмициц. И поднял гордую голову, и устремил на Володыёвского взор.

– Потому что ты изменник и отступник, – ответил Володыёвский, – потому что ты, как палач, вырезал честных солдат, которые выступили на защиту отчизны, потому что по вашей вине несчастная страна стонет под новым игом! Короче говоря: выбирай смерть, ибо, видит Бог, пришел твой смертный час.

– По какому праву вы хотите судить меня и казнить? – спросил Кмициц.

– Э, пан, – прервал его сурово Заглоба, – чем нас о праве спрашивать, читай лучше молитву. А коли есть у тебя что сказать в свою защиту, говори скорее, потому живой души не найдешь, которая бы за тебя заступилась. Слыхал я, заступилась однажды за тебя эта вот панна, умолила пана Володыёвского, чтобы отпустил тебя, но после того, что ты теперь совершил, верно, и она за тебя не заступится.

Все взоры невольно обратились на панну Биллевич, лицо которой в эту минуту было как каменное. Она стояла неподвижно, потупя взор, холодная, спокойная, но не сделала ни шагу, не сказала ни слова.

Тишину нарушил голос Кмицица:

– Я у этой панны не прошу защиты!