Робеспьер был тоже адвокатом, но не из Парижа, а из Артуа. Он был в Учредительном собрании, а когда оно закончило работу, разделил с Дантоном честь быть главным оратором Якобинского клуба. Это был «педантичный, аскетичный, упорный человек маленького роста, который провел свою жизнь в бедности и учении». Ни один вождь революции не верил в учение Руссо так безоговорочно, как он. Возможно, он вполне искренне называл себя «добродетельным и неподкупным» и хвалился этим. Толпа верила ему, и он полностью приобрел почет и круг последователей, которые всегда достаются лидеру, если широкие массы признают его бескорыстным и хорошим человеком. Однако Робеспьер больше говорил, чем делал. Вполне вероятно, что его с самого начала толкали вперед другие, которые действовали и нуждались в ораторе – выразителе своих мнений. Однако ему было предназначено стать самым знаменитым деятелем второго, огненного этапа революции.
Короче говоря, жирондисты были добродушными теоретиками, которые желали, чтобы король был свергнут с престола и была установлена республика, но были не способны на энергичные жестокие действия и в какой-то степени готовы были отдаться на волю событий. Якобинцы тоже были теоретиками, но не такими добродушными. Они желали действовать и были готовы к этому. Они не собирались отдаваться на волю событий. Не нужен был пророк, чтобы предсказать, за какой партией будущее.
При таких депутатах Законодательное собрание скоро начало нападать на короля. Сначала это были мелкие уколы, а через какое-то время депутаты уже были с ним на ножах. Они отменили обращения «государь» и «ваше величество». Были и другие мелкие разногласия между ними и королем, но первое серьезное противоречие возникло, когда Законодательное собрание стало обсуждать опасности, которые теперь угрожали стране из-за границы. С 1789 г. французские аристократы то по одному, то сотнями паковали свои драгоценности и спасались бегством из Франции. Оба брата Людовика уже были за границей. В немецких городах Трире и Майнце собралась небольшая армия этих высокородных эмигрантов. Знатные изгнанники громко грозили и хвалились, что вернутся, и обещали своим врагам кровавую месть. Они использовали все свое личное влияние, чтобы убедить императора Австрии и короля Пруссии начать военное вторжение. В августе 1791 г. эти два монарха приняли Пильницкую конвенцию[159].
В этой ни к чему не обязывавшей декларации было сказано, что они считают дело Людовика XVI делом всех коронованных особ Европы. После ее подписания ничего не произошло, но разве иностранная армия не могла нанести удар в любой момент? И, учитывая бегство королевской семьи в Варенн, насколько можно было верить, что король и королева Франции не скажут «добро пожаловать» захватчику? Для всех привилегированных классов управляемой деспотами Европы революция становилась возмутительным оскорблением, угрозой для каждого богатого человека, имеющего герб. Народ, который играл роль духовного вождя цивилизации, мог понизить своего короля до уровня всего лишь наследственного «главного шерифа» страны, мог уничтожить все права дворян, мог в политическом отношении сделать матроса с баржи равным принцу королевской крови. Как подействует этот пример на крестьян Пруссии, Богемии, Тосканы и еще десятка местностей? Крайние меры, к которым прибегали некоторые из революционеров (эти случаи невозможно отрицать), разумеется, еще сильнее разжигали пламя гнева. Красавица королева, которую держали в плену в Тюильри, вызывала искреннее сочувствие. В Германии вызвала гнев отмена феодальных налогов в некоторых частях Эльзаса: многие немецкие правители, хотя и ослабили свое политическое господство над этими землями, предъявляли финансовые претензии на доходы с них.
Положение было угрожающим, в особенности потому, что, как было хорошо известно, недавние события сильно расшатали дисциплину в армии и флоте Франции. Кульминация наступила весной 1792 г. Поведение австрийского правительства показалось Законодательному собранию таким двусмысленным, что законодатели направили австрийцам официальное требование: пусть те откроют свои намерения. Молодой император Франциск II (племянник Марии-Антуанетты)[160] в ответ откровенно потребовал возмещения убытков для обиженных немецких правителей (претендовавших на некоторые феодальные права в Эльзасе) и восстановления старого режима на той основе, которую предложил Людовик XVI перед падением Бастилии. На это Франция могла дать только один ответ, если не желала признаться, что из-за внутренних неурядиц выпала из списка великих стран Европы. И 20 апреля 1792 г. Людовик XVI, появившись перед депутатами, попросил их объявить войну Австрии. Его просьбу сразу же поставили на голосование, и против нее были только семь депутатов. Так началась борьба, которая продолжалась – с небольшими интервалами, больше похожими на перемирие, чем на мир, – двадцать три года, до битвы при Ватерлоо.
Во Франции были две партии, желавшие войны, но причины для этого у них были совершенно разные. Мария – Антуанетта и придворная партия, видимо, рассчитывали, что или враги страны пойдут походом на Париж и революция потерпит крах, или, по меньшей мере, военные победы французов принесут королю такую славу, что его положение станет прочнее. Жирондисты тоже были за войну. Они справедливо считали, что борьба с иностранным врагом создаст внутри страны такое движение, которое поможет им устранить монархию. Мира желали только крайние якобинцы. Им казалось, что война сделает короля диктатором и вся тяжесть этой диктатуры ляжет на низшие слои населения. «Кто страдает на войне? – писал Марат. – Не богач, а бедняк, не знатный офицер, а бедный крестьянин».
Уже было очень много признаков полного разрыва между королем и его законодателями. Законодательное собрание приняло постановление об изгнании из страны священников, которые отказались принять присягу на верность новому порядку. Король наложил на этот документ вето, и согласно конституции он имел право так поступить. Предложенный закон был, несомненно, суров, а возможно, жесток, но народ считал, что все неприсягнувшие священники – агенты мятежников. Королеву обвинили в том, что это она остановила принятие закона, и парижане стали громко ругать за это Австриячку и Мадам Вето, как они прозвали Марию-Антуанетту. Кроме того, Людовик безуспешно старался найти министров, которые были бы приемлемы для господствующих фракций Законодательного собрания и в то же время могли последовательно и твердо управлять Францией. Найти таких людей было невозможно. Если кандидат нравился большинству депутатов, он не мог всерьез поддерживать конституцию. Если он не поддерживал конституцию, он, конечно, был неприемлем для короля и позволил бы стране катиться к хаосу. Казна была в худшем состоянии, чем когда-либо. Неккер уже давно ушел в отставку, безнадежно утратив доверие. Вероятно, социальный взрыв произошел бы в любом случае, но война с другими странами ускорила его.
Пруссия быстро и своевременно заключила союз со своим старым врагом Австрией. В Вене и Берлине сильно проклинали Французскую революцию и очень беспокоились о Марии-Антуанетте. Но, правду говоря, в обеих столицах также прекрасно понимали, что Франция покончит с ней, как с угрозой для соперников. Французская армия была в самом жалком состоянии. На бумаге в ней числились 300 тысяч человек, но дисциплина ослабла. Многие офицеры были уволены или бежали из страны. Солдаты совершенно отбились от рук. Численность маневренных и боеспособных войск была не больше 82 тысяч человек. Против них герцог Брауншвейгский (известный своим военным талантом полководец Фридриха Великого) готовился двинуть намного превосходившие их числом отборные войска. К счастью для французов, союзники двигались очень медленно и, вместо того чтобы смело нанести удар по Парижу, старательно уничтожали крепости на границе. Однако французы про игрывали практически все сражения. В некоторых случаях они не просто потерпели поражение, а бежали в постыдной панике. Везде – в армиях, в провинциях, в Париже – раздался крик отчаяния: «Нас предали!» Якобинцы немедленно заявили, что придворные в Тюильри молятся, чтобы союзники вошли в Париж и привели с собой всех дворян-эмигрантов с их планами мести. Легко возникали предположения, что эти вероломные монархисты не ограничиваются в своих предательских действиях только желаниями и молитвами. Эта военная неудача уничтожила последнюю реальную возможность сохранить монархию и конституцию 1791 г.
Рассказ о последних днях французской монархии не будет долгим. По мере того как положение на фронтах ухудшалось, положение Людовика XVI становилось все более безвыходным. Если не он, то его королева была предательницей. В марте 1792 г. она послала австрийскому двору письмо, в котором кратко пересказала план боевых действий французской армии. Когда известие о катастрофе достигло Парижа, волнение в городе усилилось, и 20 июня горожане устроили бурную демонстрацию перед дворцом. Она кончилась тем, что толпа самого отвратительного сброда ворвалась в королевские покои, натянула Людовику на голову красный «колпак свободы» и очень грубо и фамильярно повела себя с королевой и дофином. Король и королева своим мужественным и достойным поведением не дали совершиться погрому, в конце которого их могли бы линчевать. Лучшие из французов сразу же заступились за короля. Почтенные и умеренные люди поняли, что всей стране угрожает анархия, если ее правителей можно так оскорблять. Лафайет вернулся из армии и потребовал наказать якобинских агитаторов. Но Мария-Антуанетта и придворные явно старались ускорить свой путь на эшафот: они не могли простить Лафайету и его собратьям-либералам участие в первой революции – в событиях 1789 г. Они высокомерно отказались от помощи, которую он предложил. Лафайет стал почти бессильным человеком с плохой репутацией, которого ненавидели якобинцы и отвергли роялисты. С печалью в душе он вернулся к своей армии и больше не вмешивался в ход событий[161].
