Ник не знал, что такое «модернити», но предположил, что это слово не имеет никакого отношения к модерну.
— И что с ней сталось?
Жером пожал плечами.
— Она была утрачена. Наследники графа продали ее по частям или позволили непорядочным людям ее разграбить. То, что осталось, я думаю, попало в городской архив Страсбурга в девятнадцатом веке.
Пальцами в перчатках Жером перелистывал бестиарий, пока не дошел до последней страницы, на которой было всего несколько строк текста и прямоугольное коричневое пятно на пергаменте размером с почтовую открытку. Ник с трудом сглотнул, подавляя в себе порыв вытащить карту и приложить к прямоугольнику. Ему казалось, что они совпадут идеально.
— Здесь что-то лежало, — сказал Жером. Он снова смерил их подозрительным взглядом.
Эмили подалась поближе, явно стараясь не прикоснуться к Жерому.
— И никакого комментария от писца? Ни кто написал книгу, ни для кого?
— Здесь сказано: «Написано рукой Либеллуса, иллюминировано мастером Франциском. Он сделал и еще одну книгу животных, используя новую форму письма».
— И что это значит?
— Либеллус и Франциск — это псевдонимы, использовавшиеся писцом и иллюминатором, — сказала Эмили. — Libellus в переводе с латыни означает «маленькая книжка». Франциск, вероятно, отсылает к святому Франциску Ассизскому, поскольку он является покровителем животных.
— Но здесь две руки, — сказал Жером. — Первое и второе предложения написаны разными людьми и разными чернилами.
Ник вгляделся в выцветшие буквы. Он тоже увидел то, о чем говорил Жером, и это приятно удивило его. Он даже мог разобрать некоторые слова: Libellus — Franciscus — illuminatus. Первая строка была написана теми же черными чернилами, что и остальная книга. Вторая надпись казалась сделанной более неровным почерком; к тому же чернила были коричневыми. «Может быть, это писал тот, кто приклеил сюда карту», — подумал он.
Жером снова включил свой ультрафиолетовый фонарик и обследовал задник. Ник смотрел внимательно, но ничего не увидел. Однако что-то, кажется, привлекло внимание Эмили.
— А что это?
— Ничего. — Жером выключил фонарик и с вызовом повернулся. — Я думал, найдется еще один экслибрис, но ничего такого нет.
— На странице, — гнула свое Эмили.
Жером и глазом не успел моргнуть, как она схватила фонарик и направила луч почти параллельно странице, едва касаясь поверхности.
— Твердое перо.
Ник прищурился. Второй раз за сегодняшнее утро он смотрел на буквы, которых мгновение назад там не было. Но это были не выцветшие чернила, проявленные на темном фоне, они, казалось, были написаны внутри самого пергамента.
— И что там сказано?
XLVI
Штрасбург
«Написано рукой Либеллуса, иллюминировано мастером Франциском».
Я сел на пол, опершись на деревянный столбик, и в сотый раз перечитал надпись. Я хранил книгу, как чашу причастия, как талисман. Я мог бы продать ее и тут же погасить половину моих долгов, но никогда не пошел бы на это.
Каспар, возившийся с прессом, скользнул по мне взглядом. Я знал: ему нравится, когда я читаю книгу. Я наклонил ее.
— Что там?
Глаза у него, как всегда, были зоркие. Я повернул книгу так, чтобы он мог видеть, что я сделал. Пустое пространство под колофоном было теперь заполнено приклеенной мною картой: восемь зверей, которые привели меня к Каспару.
Он улыбнулся.
— Да ты коллекционер.
— Поклонник.
— Правильно делаешь, что хранишь карту. Других не будет.
Смущенный взгляд.
— Медная дощечка исчезла. Я ее расплавил и продал.
Я пришел в ужас оттого, что столь прекрасное произведение искусства утрачено навсегда.
— Все? Всю колоду?
— Приблизительно половину.
Он рассмеялся, видя выражение моего лица, хотя я не понимал, что в этом смешного.
— Иоганн, ты видел, что случилось с твоей собственной дощечкой. Всего три-четыре десятка отпечатков, и она никуда не годится. То же самое произошло бы и с картами. Ничто не вечно.
— Ты не должен был это делать.
Он хлопнул меня по плечу.
— Сколько-то штук осталось в мастерской Дюнне. Кстати, если уж я о нем заговорил, — мне пора. У него есть работа для меня.
Я завернул бестиарий в материю и вышел вместе с Каспаром. Книга меня уже не радовала. Ничто не вечно.
«Кроме неудачи, — подумал я. — И моего обручения с Эннелин».
Я направился в Штрасбург к аптекарю, который все еще отпускал мне товары в кредит. Оловянная форма, которую я сделал на основе медной дощечки Дюнне, почти не пережила моего эксперимента: металл был слишком мягкий и деформировался, едва прикоснувшись к бумаге. Но как и с первым увиденным мной отпечатком — с перстня Конрада Шмидта в Кельне, — я почерпнул полезное для себя и из этого. Я знал, что буквы можно сделать прочнее. И, сплавив свинец с оловом и сурьмой, обнаружил возможность делать хорошую, четкую отливку. Этой надежды было достаточно для того, чтобы снять с моих плеч хотя бы часть того ужаса, который охватывал меня каждый раз, когда я думал об Эннелин.
Она все еще маячила в моих мыслях, когда я проходил мимо здания ратуши — городского совета. Шло заседание суда, и на улице собралась толпа в ожидании вердикта. Я увидел Эннелин, спускающуюся по ступенькам, и почти отмахнулся от этого видения как от игры воображения. Но этого оказалось достаточно, чтобы я опять повернулся в ту сторону — убедиться, что это действительно она. Следом за ней шла ее мать. Они слились с толпой и исчезли из виду, прежде чем я успел подойти к ним.
Я нашел человека, который знал их — члена гильдии виноторговцев, и спросил, почему они были в суде.
— Слушалось дело касательно недвижимости, принадлежавшей ее покойному мужу. У него был сын от первой жены, который оспорил правомерность наследования.
— И?
— Сын выиграл. Вдова — его мачеха — получила комнатенку да питание.
Я не успел на это прореагировать, как почувствовал чью-то тяжелую руку на плече, развернувшую меня. Передо мной был человек, которого я меньше всего хотел видеть. Штольц, ростовщик, мой знакомец, с которым я встречался регулярно.
— Ты был сегодня утром в суде?
Я отрицательно покачал головой, онемев на какое-то время.
— Вдова Эллевибель лишилась собственности.
— Я только что узнал об этом.
Он ухватил меня за воротник.
— Я дал тебе в долг пятьдесят гульденов под залог этого дома.
— И я тебе их верну.
Он был невысокий человек, сухощавый и деликатного сложения. Но при всем при этом мне показалось, что он может попытаться вытрясти из меня деньги. Потом что-то за моей спиной отвлекло его внимание — наверняка еще один сомнительный должник. Он отпустил меня.
