Этот Ашот, превратившись в Зангали в Асадуллу, почему-то искренне верил, что «духи» его пока проверяют, но потом заберут куда-то шоферить. К Борису он с самого начала относился враждебно — конкурента в нём увидел, не иначе…
«Надо бы с этой сволочью поосторожнее», — решил тогда для себя Глинский. Только, что значит поосторожнее? Держаться подальше? В тюрьме друг от друга не спрячешься…
К тому же Борис подозревал, что «стучит» не один только Асадулла. Сначала он подозревал в этом Абдуллу, но потом понял, что ошибался. Абдулла как раз и не пытался стать стукачом. Скорее наоборот, он спасал от расправы всех, кого мог. Частенько сам получал за это. Понятно, что и куда он получал?..
Кстати, четвёртого шурави Борис «опознал» как раз потому, что его пытался спасти Абдулла. Он рассказал Глинскому, что пленный по имени Файзулла сломал выжигатель, который вручил ему Парван. «Прораб» хотел, чтобы Файзулла выжег на деревяшке священную Каабу, даже картинку принёс. Подарить, наверное, кому-то хотел. Файзуллу для этого даже в радиорубку пустили, там розетка электрическая была.
— Погоди-ка, — остановил Абдуллу Борис, у которого словно остановилось сердце. — Какую радиорубку?
— Ну которая здесь, в крепости, — пожал плечами Абдулла. — Она там, справа, на втором этаже. Рядом со складом, где инструменты.
— Здесь есть радиорубка?
— Есть. Я даже помогал электрику здешнему, ну этому, Хамиду, электропроводку там чинить.
— Починили?
— Починили… А что?
— Да ничего. И чего этот твой Файзулла?
— Он выжигать начал, а выжигатель — раз, и перестал работать. Файзулла говорит, что не ронял его. Аллах знает, почему работать перестал. А Парван Файзулле обещал: если поломает — «куклой» будет.
Борис во время этого разговора ремонтировал очередной джип. Машину в крепость приволокли всего на несколько часов, и оторваться от работы он не мог.
— Ладно. Иди, скажи своему Файзулле, чтобы он сюда выжигатель тащил. Гляну…
Абдулла убежал. А Глинский отёр рукой вспотевший лоб и устало прикрыл воспалённые глаза. «Радиорубка. Здесь все-таки есть радиорубка. Прямо в крепости. Это удача. Вот только… Работает ли она? И где же тогда антенна? И как попасть в эту радиорубку? Как мне хотя бы всего на несколько минут остаться там одному? Как?»
От этих мыслей его оторвали прибежавшие Абдулла и Файзулла. На обычно невыразительном лице последнего явно проступало выражение ужаса. «Выжигателем» оказался переделанный паяльник. Ломаться там, в принципе, было нечему. И действительно, проблема оказалась никакой — просто отошёл контакт. Борис поджал его и вернул выжигатель Файзулле:
— На. Сбегай, к розетке, проверь. Должен работать.
Файзулла убежал и через несколько минут вернулся счастливым:
— Работает! Выжигает!
— Ну и хорошо.
— Спасибо, Абдулрахман!
— Спасибо не булькает.
— А? Так я, это… Чего тебе за это сделать? Хочешь, отдрочу или там…
Бориса аж передёрнуло всего:
— Я тебе отдрочу! Ты давай, завязывай эти дела пидорные!
— Так я как лучше хотел… Отблагодарить…
— Как лучше он хотел… Скажи лучше, как звать тебя. Не «петухом» же кликать.
— Так это… Файзулла…
— Это пидорское имя. А нормальное, русское, помнишь?
— Имя…
— Ну да, имя. Как мама называла…
До Файзуллы дошло не сразу:
— Так это… Володя…
Глинский вздохнул:
— А откуда ты, Володя?
— Как? Ну камера, знаешь, рядом с вашей с Абдуллой, мы там вместе с Хафизуллой и Абдулсалимом… Ты приходи после намаза, пока не запрут… Тебя-то пустят…
Борис снова вспыхнул:
— Ну и дятел ты тростниковый, Володя… Я сам тебе сейчас так пущу! Родом ты откуда? Из какого города? В Советском Союзе?
— Из Иркутска…
В голове у Глинского словно учётные карточки зашелестели: Иркутск, Иркутск… Кто у нас из Иркутска? Всё точно сошлось: да, это действительно — Владимир Пермяков, сапёр. До службы учился в художественной школе… Ну да, да — отсюда и таланты к выжиганию. В плен попал по-идиотски — «деды» послали в дукан за «кишмишёвкой», он и пошёл… Вслух же Борис сказал:
— Ты так скоро всё на свете позабудешь… Как на самом деле Хафизуллу и Абулсалима зовут, знаешь?
— Нет… Нам же нельзя…
— Нельзя, а вы потихоньку. Узнай их настоящие имена, и мне расскажешь завтра после утреннего намаза. Если охрана пускать не будет, скажешь, что за золой идёшь. Понял?
— Понял, Абдулрахман.
— Николаем меня зовут. Когда «духов» рядом нет. Понял?
— Понял…
Как ни странно, но оказалось, что Володя-Файзулла действительно понял. Утром следующего дня он доложил Мастери, что Абдулсалим — это «Серёга из Минска». Глинский мысленно перелистнул свою «картотеку» и определил минчанина как младшего сержанта Сергея Василенко, мотострелка, дембеля, попавшего в плен в ходе своего последнего рейда, в который попросился сам (чтоб, мол, с чистой совестью уйти на дембель). «Духи» утащили его, когда он от тяжелой контузии потерял сознание…
Хафизуллой оказался рядовой Константин Захаров, призванный из Волгограда. Он служил снайпером в легендарной гератской разведроте 12-го мотострелкового полка. Борис поднапряг память: вроде бы на счету этого Захарова до плена было аж семнадцать «духов» и его даже к «Красной Звезде» представили… Пропал без вести после зачистки «дружественного» кишлака… Судя по всему, оглушили чем-то сзади и…
«Это хорошо, хорошо, — думал Борис, переваривая новую информацию: — В случае чего на Василенко и Захарова опереться можно будет, они ребята боевые… Лишь бы их с уколов снять…»
Последняя мысленная оговорка была существенной — уколы, всё же регулярные, делали своё дело, и ребята, когда-то действительно бывшие боевыми, теперь напоминали ходячих мертвецов с потухшими глазами… (Да и сам Глинский не раз ловил себя на том, что забывает уже им установленные имена и события.)
Много лучше их выглядел Исламуддин, которого почти не кололи, так как он выполнял для «духов» функции «незаменимого» переводчика. Пo-таджикски он говорил не просто бегло, а как на родном, но и по-русски — без акцента. То есть он был классическим билингвом, поэтому Борис догадался, что в прежней жизни этого парня звали Валентином Каххаровым. Его отец был таджик, мать — русская. Он недолго проучился на филфаке ТаджГУ, где преподавала мать. После отчисления за прогулы Валентина «забрили» в армию, сначала в Карши — к узбекам, потом в Афган… Служил нештатным переводчиком в разведбате, в плен попал ещё в начале 1984-го, отстав от группы во время рейда… Скорее всего, сопротивления при пленении не оказал…
И только о последнем, о «кривошеем» Мухаммеде, Глинский пока так и не узнал ничего, что бы позволило его опознать. Говорить этот блондинистый бывший здоровяк почти не мог, да и особо не хотел, держался замкнуто, даже несколько обособленно от остальных. Почему-то он подолгу с каким-то странным выражением на лице смотрел на вытатуированный на плече Бориса образок, если оказывался поблизости. Глинский несколько раз пытался его разговорить, но тот мычал что-то непонятное, опускал голову и отходил в сторону.
Абдулла рассказал «Мастери», что вроде бы этого белобрысого раньше звали Олегом, так он обрубком пальца кому-то из узников на земле написал. А доставили его в Зангали буквально за несколько дней до того, как в крепость попал сам Борис.
Глинский изо всех сил напрягал память, но его внутренняя «картотека» не выдавала никого из списка пропавших без вести по имени Олег и со схожими приметами. Может, этот парень попал в плен совсем недавно и просто не успел попасть в список. Конечно, готовили Бориса на совесть, но и армейская «Волокита Бюрократьевна» всем известна…
8
А время неумолимо шло. Итак, теперь Глинский смог установить почти всех пленных шурави, познакомиться с офицерами-афганцами, ну и толку то? Да, он знал, что в крепости есть радиоточка, и что? Попасть туда Борису казалось настолько же нереальным делом, как добраться до работающего на «межгород» телефона. Но всё оказалось значительно проще, чем он ожидал. Так иногда бывает в жизни — то, что кажется простым, оказывается невероятно сложным, а представлявшееся невозможным вдруг осуществляется чуть ли не само собой, «элегантно и легко», как любил когда-то приговаривать Челышев. Когда-то очень давно, совсем в другой жизни…
…В тот день Глинский уж точно не думал, что что-то получится с выходом в эфир. Это был четверг, предвыходной по исламским правилам день, условно говоря — короткий. По четвергам во второй половине, ближе уже к вечеру, «духи» начинали расслабляться и вообще готовиться к тому, чтобы достойно встретить пятницу. По пятницам особая трудовая активность не поощрялась, поскольку это «неугодно Аллаху». Пленных всё равно, конечно, гоняли, но — так, больше по уборке, а не строительству. И уж тем более нельзя было по пятницам ремонтировать машины. Пятничный ремонт мог ниспослать на тарантас проклятие Всевышнего, это ж понимать надо!
