Он положил руки на плечи своего лучшего друга.
— Прости меня. Я словно больной хожу. — Уголки губ у него вздрагивали, то ли от смеха, то ли от сдерживаемого плача. — Жатва выматывает.
— Я кончил свое поле. Хочешь, помогу тебе — пойду навстречу с другого конца?
— У тебя самого много работы. Зерно ведь еще убирать с поля надо.
— А давай побратаемся?
— Мы и так братья. Я тебе все расскажу, только не сейчас.
Сердер Осман вытащил из кармана кисет, протянул Хасану:
— На, свертывай!
— Лучше ты сам.
Сердер Осман сделал две самокрутки. Потом вытащил огниво и одним ударом высек искру. Хасан склонился над трутом, с наслаждением вдыхая его дурманящий запах.
Друзья закурили.
— Что за печаль у тебя? — не успокаивался Сердер Осман.
— Да так… — отмахнулся Хасан.
— Не скрывай, Хасан. Вижу — у тебя горе.
— Да нет же, клянусь аллахом!
— Что ж, мое дело спросить, а там — как знаешь.
— Да будь у меня и вправду горе, разве бы я тебе не сказал!
— Сейдали все про тебя спрашивает. Давай сходим к нему.
— Пошли, — поднялся Хасан.
По берегу речки вышли к шалашу, стоявшему посреди длинной и узкой полоски Сейдали. Солнце стояло в зените, и Сейдали с братом как раз спрятались в шалаше — отдохнуть, переждать жару.
Увидав друзей, Сейдали вскочил с места.
— Откуда вы свалились? На какой горе волк подох?
— Ты уж скажешь! — смеялся Хасан. — Разве нельзя просто так прийти?
— Не тебе это говорить. Кто у тебя в гостях побывает или к кому ты сам придешь, того хаджи можно называть.
Сейдали вымыл в деревянной лохани руки, плеснул горсть воды на лицо, вытер ладони о штаны.
— Ну, давай поздороваемся!
Они долго трясли и стискивали друг другу руки. Потом Сейдали вытащил откуда-то старый тюфяк.
— Садись, поговорим.
Хасан уселся прямо на землю.
— Слава аллаху, половину уже убрал! — сказал он.
— Да, поторопиться не мешает. От Мастана всего можно ожидать. Не успеешь оглянуться, как он конфискаторов пришлет.
— Теперь это не так-то просто. Пришлось ему смердеть впустую.
— И то правда.
Хасан вновь погрузился в задумчивость. Сердер Осман заметил это.
— Эх, поскорее бы с урожаем разделаться! — вздохнул он. — Ибрам говорит — в касабу театр приехал. Вот бы сходить!
— Театр — это здорово! — поддержал его Сейдали.
Хасан был настроен серьезно.
— Сначала дело кончить надо, в театр успеем.
— Душа тоскует! Грех разве — немного потешить свою душу?
— Там одна баба так тянет газели[85] — век бы слушал!
— И животом играет?
— А как же, брат? — развел руками Сердер Осман с видом знатока. — Какой без этого театр?
— Давайте махнем в касабу?
— Мечтала голодная курица об амбаре с ячменем… — улыбнулся Хасан. — Дело прежде всего!
— А после молотьбы свадьба будет. — Сердер Осман помахал в воздухе кепкой. — У Мустафы!
— Да ну? — удивился Хасан.
— Теперь уж точно — обещание получил. Надрывался, бедняга, — пупок наружу. Все боялся, не отдадут за него.
— Да уж ломались там, словно невеста — дочь падишаха.
— Все-таки добился своего!
— Он терпеливый, как дервиш… — Вытащив кисет, Сердер Осман опять стал крутить для всех цигарки.
— Фабрика ты, что ли! Крутишь одну за другой, как машина, — засмеялся Хасан, увидев три аккуратные самокрутки.
— Дело привычное, брат. Коль куришь контрабандный табачок, ко всему привыкнешь.
Брат Сейдали встал и взялся за косу. Отдохнули — хватит! Рассиживаться некогда.
В эти дни вся деревня на полях. Трудное это дело, жатва. Ох и трудное! Все силы высасывает. Идет человек по полю, машет косой, а в запястьях резь, опухшие руки деревенеют. В дни жатвы руки у крестьян все время сжаты в кулак, словно они каждую минуту собираются драться. Если разогнуть тяжелую, набухшую крестьянскую ладонь, она сплошь покрыта трещинами и мозолями. Покосишь с неделю, все косточки начинают ныть, так что по ночам невозможно заснуть.
— Много еще работы! — вздохнул Хасан.
— Справимся, не горюй. Поможем друг другу.
— Благодарствую, Сейдали, — поднялся Хасан. — Пора отправляться.
— Заходите еще!
— Мы-то зайдем, — отозвался Сердер Осман. — Но и ты в долгу не оставайся!
— Приду! Счастливого пути!
— Проща-ай!
Солнце палило нещадно. В этот год уборка пришлась на начало рамазана[86]. Голодные люди чуть не падали на работе. Наконец с грехом пополам скосили и заскирдовали хлеба. Обмолот решили начать после праздника.
Долгожданный праздник! Все настроены торжественно. Сразу после утреннего намаза высыпали на улицу. Сначала надо поцеловать руку у отца и матери. Потом поклониться всем старикам села, почтить память умерших за прошедший год, посетить семьи покойных. Обычай этот соблюдается свято, поэтому во время праздника все межсемейные распри затихают.
Так прошел первый день праздника. На второй все собрались под большой чинарой, где были устроены качели. Давул, зурна[87] — все здесь, как полагается. В первый день качели отдают в распоряжение детей, а потом уж и взрослым можно побаловаться.
Хасан, Сердер Осман, Рыжий Осман, Сейдали, Сулейман небольшой группой прохаживались около качелей.
— Ну, кто со мной? — крикнул Сердер Осман.
Откликнулась вся компания. Каждый дал давулджу[88] пять курушей — для крестьянина большие деньги. Первым сесть выпало Хасану. Два парня взялись за концы длинной веревки из конского волоса, приводящей качели в движение, — и снова началось ликование зрителей.
Взмах за взмахом качели набирают высоту. Под конец голова человека мелькает уже где-то в ветвях чинары. Особой удалью считается взлететь так высоко, чтобы доска вертикально к земле была, но не каждый решается на это.
Хасан взлетал все выше.
— Держись, Хасан! — подбадривали снизу.
Молодец Хасан, ничего не боится! Давул и зурна славят его удаль — гудят бодро и призывно, как во время борьбы пехливанов[89]. Наконец парни отпустили веревку, качели стали постепенно останавливаться. За Хасаном была очередь Рыжего Османа.
— Не очень-то раскачивайте, а то у меня голова закружится! — с деланным страхом кричит он сверху.
— Ой, ой, шлепнется сейчас! — в тон ему вопит Сердер Осман.
Зрители покатываются от дружного хохота. Чем выше взлетает Рыжий Осман, тем смешней его шутки. Смех не умолкает вовсе.
— Покачаемся — и в касабу, — предложил Сейдали.
— Пошли! — обрадовался Сердер Осман.
В этот момент со стороны реки раздался выстрел, за ним второй, третий…
— Пистолет, — определил Хасан.
— Наверняка били — три выстрела, — добавил Сердер Осман.
— Уж не драка ли, спаси нас аллах?
Рыжий Осман мигом спрыгнул с качелей.
— Идем!
По дороге уже спешили люди. Друзья догнали их.
— Из пистолета палили, верно ведь? — возбужденно бросил Хасан.
— И мне так показалось, — подтвердил Кель Бакырлы из толпы.
— А может, жандармы едут?
— Да нет, кто-нибудь развлекается…
— Зачем же попусту тратить пули?
Подумав о возможных последствиях выстрелов, прибавили шагу. Одним махом взбежали на пригорок: у источника под грушевым деревом лежал человек. Кинулись к нему. Одного немедленно отрядили за лошадью. Лежавший на земле оказался Ибрагимом Салихом. Он был ранен в плечо.
— Кто тебя, кто? — склонился над ним Хасан.
— Хаджи, — ответил за него Ташчи, — Хаджи Живодер…
— Убежал?
— Не знаю… Вроде убежал.
— Поймаем… Куда ему деться, сукину сыну! А за что он тебя?
— Не знаю.
— Повздорили они, — объяснил Мустафа. — Слово за слово, тот за пистолет и…
— Из-за Разие сцепились, — сказал кто-то.
— Из-за какой-то потаскухи человека убивать?
— Хаджи — это же зверь. Ему только повод дай. Родную мать убьет.
Ибрагима посадили, прислонив спиной к дереву. От большой потери крови он был весь желтый.
— Сольцой бы присыпать рану, — сказал Сейдали.
— Брось, еще беды наделаешь. Помнишь, Убейт и Дуран дрались? Я тогда Убейту так насыпал соли, что он еле жив остался. Столбняк с ним был.
— А если с кожи наскоблить?
— Это можно.
Сердер Осман снял с пояса патронташ и начал соскабливать с него в ладонь внутренний, соленый от человеческого пота слой. Как только он приложил к ране соленую пыль, раненый застонал.
— Воды! Воды…
Один парень побежал к источнику. Сердер Осман остановил его.
— Нельзя! Раненому воду не дают, а то много крови потеряет.
Теперь кровь из раны текла медленнее.
— Скоро совсем остановится, — пообещал Сердер Осман.
