Читаем без скачивания Кузьма Алексеев - Александр Доронин

— Да вот не все. Нашлись такие, которые своим богам молятся. Да ничего, мы их ружьями заставим от этих богов отказаться!

— Ну вот и верно, — охотно согласилась Семихвостова, — а меня, бабу неразумную, чего спрашивать?

— Так ведь деньги нужны, Лукерья Амосовна! — решил больше не темнить Хвалынский. — А денег мне на эти цели мало отпущено. Император готовится к войне с французами… опять же, Петербург обновляется, казну опустошил…

— Насчет денег … надо подумать… — пробормотала купчиха.

— И это еще не всё, Лукерья Амосовна, — проворковал Хвалынский, целуя женщине руку, — у меня к Вам еще одна просьба имеется. Не могли бы Вы к местному купечеству обратиться о пожертвовании средств на борьбу с ересью и безбожием. Вас в городе уважают и ценят.

— Ох и хитер Вы, Родион Петрович! — глаза у купчихи загорелись алчным огнем. — А что я с этого буду иметь?

«Вот это хватка! — с восхищением подумал Хвалынский. — Такую на мякине не проведешь!» Вслух сказал:

— Сами-то что желаете, Лукерья Амосовна?

— Ваша грудь, Родион Петрович, вся в орденах и лентах. А мы как будто Отечеству не служим …

— Ну, этот недостаток поправим. Обещаю украсить и вашу прекрасную грудь … сразу же, как выступите в соборе перед публикой.

Семихвостова ахнула и приложила кружевной платочек к глазам.

Сидя в карете, на обратном пути Хвалынский качал головой: «Хитрая бабёнка!» Восторженные мысли его прервались самым неожиданным образом. Раздались конское ржание, грубые окрики и удар кнутом по крыше кареты. Затем в окно влетел булыжник, больно ударивший полковника по колену, снова удар кнутом и выкрик:

— Это тебя ждёт и в Лыскове!

Хвалынский, сумевший наконец-то достать пистолет, наугад выстрелил в разбитое окно. Кто-то выругался матерно, видимо, пуля его достала.

— Попался! Ловите! — истошно закричал Хвалынский и выглянул в окошко. Нападавшие — двое верховых в зипунах — свернули в тесный переулок и исчезли из глаз.

— Эх — ма! В Лыскове они меня поджидают! Ну, погодите! Я вам … Да я … — полковник захлёбывался от злости.

После отъезда гостя Лукерья Амосовна выпила рюмочку наливки и на ее душе стало совсем празднично, словно соловьи в саду запели.

— Хороша жизнь! — сказала она вслух самой себе. Здесь она вспомнила о письме, что ей доставили перед самым приездом Хвалынского. Лукерья Амосовна не успела его прочесть — спрятала под подушкой в спальне. Оранский келарь это письмецо через близких ему людей ей передал. В нём он умолял прибыть наведать могилку Тимофея Лаптя. Лукерья Амосовна, брезгливо держа грязный листок, прочитала: «Один грех только имел он, последний наш „апостол“: любил тебя, как сноху любят братья мужа, — тайно, никому не показывая. Про это он поведал мне перед своей смертью».

Перед глазами Лукерьи Амосовны промелькнули юные годы, как она, дочь портного, попала вот в этот терем. Жила сначала в Петербурге. Фадей Фёдорович Семихвостов, покойный её муж, будучи в столице, повстречался с нею и увёз в Нижний, сказав: «У меня два брата есть, они моложе меня. Который понравится тебе, за того и выйдёшь». Однако женился на ней сам. Первой же ночью, крадучись, как вор, проник к Лушке в спальню. И попал купец в сети. Вместо служанки Лушка стала хозяйкой.

На свадьбу было приглашено множество гостей. Все хвалили невесту, восхищались её цветущей красотой и ладным телом. У многих даже глаза горели от зависти: подумать только — какую девушку отхватил старый хрыч!

Вслед за Фадеем женился брат Пётр и отделился от них, затем Тимофей в монахи постригся и ушёл в Макарьевский монастырь. Через некоторое время муженек помер, и Лукерья Амосовна осталась богатейшей купчихой… По утрам из её роскошного дома выходили знатные люди: офицеры, приставы, судьи, прокуроры. На всех её хватало! Но молодость быстро промчалась. Теперь её гости только выпить да откушать к ней приходят или денег попросить взаймы. Конечно, без отдачи.

Весть о смерти деверя Тимофея испортила ей настроение, но не надолго. Чего же особенно горевать! Тимофей, считай, с ними и не проживал! Сначала он в Петербурге на священника учился, затем шлялся где-то на чужбине. Домой являлся изредка, раз-два в году. Да и тогда боялся взглянуть в лицо Лушеньки. Боялся греха, вероятно. Лишь один разочек распахнул перед ней свою душу. В саду, при случайном разговоре. Но беседа их шла не о любви сердечной, а о том, за что его выгнали из духовной академии. В этом виноват был его прежний друг Вениамин, который является теперь Нижегородским архиепископом. «И опять Тимофею не повезло, — подумала купчиха, — Вениамин же жив и здоров. Надо брать от жизни всё, что она даёт в руки, а не прятаться в тёмной келье от радостей земных». И Лукерья Амосовна вспомнила об обещанной награде. И в душе опять запели соловьи. Она налила еще рюмочку вишнёвки.

Утром, под звон колоколов, Хвалынский ехал в Спасо-Преображенский собор. За его каретой гарцевало почти полбатальона.

Перед собором было многолюдно. И внутри собора не протолкнуться! Окруженный самыми влиятельными людьми города, посреди собора со свечкою в руке стоял и губернатор. Увидев Хвалынского, Вениамин подал знак хору. Литургия началась. Публика явно скучала. Все ждали главного, ради чего пришли сюда. И вот наконец, когда закончилось благословение священника и певчие трижды пропели: «Буде имя Господне благословенно от ныне и до века», Вениамин встал за кафедру и строгим голосом сказал:

— А теперь, братья и сестры, поговорим о земном. О том, кто грехами своими оскверняет нашу любовь к Господу. Нам давно известно, что в Терюшевской волости живет лжепророк Кузьма Алексеев. Сей крепостной подрывает христианскую веру не только в душах своих односельчан. Он поднял на мятеж жителей соседних сёл, которые теперь молятся в лесу своему мордовскому богу, не хотят работать на полях, забыли о смирении и скромности. Наши усилия по убеждению Кузьмы Алексеева в неправедности его пути оказались тщетными. В довершении всего ныне осуждаем его прилюдно перед лицом Господа нашего Иисуса Христа и предаем анафеме.

Под сводами храма от возмущенных голосов, казалось, гудел сам воздух. Выждав, когда волнение толпы достигнет наивысшей точки накала, за кафедру встал Хвалынский. Голос его был угрожающим, он стал пугать присутствующих последствиями бунта. Публика притихла, а Руновский, стоявший ближе всех к кафедре, стал испуганно креститься.

— Из Петербурга я привел опытных солдат, — продолжал Хвалынский. — Но этого мало. Язычников множество, и никто не знает, сколько их будет завтра. В руках у них ружьи и мечи, вокруг — леса и овраги. Нам нужна помощь и людьми, и иными средствами. Если вы, влиятельные и самостоятельные господа, не поможете, то губерния погибнет в огне. Призываю вас, господа, последовать примеру Лукерьи Амосовны Семихвостовой. Она уже передала триста рублей Петербургскому батальону для великого дела.

Хвалынский показал на купчиху и прочувственно сказал:

— За свой поступок Лукерья Амосовна достойна великой похвалы. Я буду ходатайствовать перед Государем императором о награждении её орденом за патриотический подвиг.

К кафедре сквозь толпу пробрался купец Плещеев.

— Я, конечно, не такой богатый человек, как Лукерья Амосовна, но, тем не менее, выделяю на государственное дело столько же. Боюсь, из Кузьки Алексеева новый Емелька Пугачев выйдет …

Хвалынский обнял старика и поцеловал троекратно.

Поднялся сильный шум. Собравшиеся сбились в кучки, с жаром обсуждая происходящее. Хвалынский ловил отрывки фраз и терпеливо ждал.

— Деньги — скорлупа ореховая, еще накопим …

— Людьми надо бы помочь! По два солдата на язычника, и от них, клятых, одна пыль останется …

— А вора Перегудова повесить! От него вся губерния дрожит!!!

— Да, дороговато нам это встанет! Придётся кормить-поить, одевать-обувать солдат-то …

Рядом с Хвалынским спорили Головин и Ребиндер:

— Мало дать — зазорно, много дать — накладно, — вздыхал председатель судебной палаты.

— Не стыдно тебе, Карл Карлович? И отец твой покойный таким же скрягой был, и дедушка тоже. Дед твой еще при императрице Елизавете Петровне всю городскую казну вычерпал. Пригласили его из Неметчины подремонтировать кремль, так он вместо этого денежки к себе в карман клал.

Но Ребиндер никого не боялся.

— Ничего, выверну карманы ваши, фарисеи! — поднимаясь к себе на второй этаж, бормотал под нос Хвалынский. Полтысячи целковых он проиграл в карты, а отдавать нечем. Теперь он не каялся, что приехал в Нижний: в этом захолустье жить гораздо лучше, чем в столице. А уж денег добудет обязательно.

Он уже забыл, как его недавно грозились убить …

В Лысково Хвалынский и его войско прибыли засветло. Князь Грузинский и макарьевские монахи встретили его хлебом-солью. Солдаты цыганским табором расположились на околице села. На зеленом лугу разожгли костёр, стали варить ужин. Из Волги натаскали и нагрели воды, и вскоре на вонзенных наискосок в землю жердях затрепали выстиранные портянки и мундиры. Ржали и фыркали лошади, громко разговаривали солдаты, зато село словно замерло — ни звука, как будто всем жителям отрезали языки. Закрыты ворота, занавешены окна. На улице ни души. Только стайка ребятишек вертелась возле батальонных котлов, от которых исходил вкусный запах каши.