Однако, радость наша была недолгой. Нонна Львовна пришла гораздо раньше, ушедшего утром Скрипишина, но пришла она и без продуктов, и без денег, и вообще она не пришла, а приползла пьяная на четвереньках.
– Скотина! Мне ребенка кормить нечем! А ты! – закричала на нее Мнемозина, у которой недавно кончилось молоко.
Теперь Вера кормила одновременно и Нонночку, и Лолочку. Картинка была прекрасной, хотя ее омрачали мысли о настоящем. Поздно вечером пьяного Скрипишина с сумкой продуктов и пакетом молока мы встретили как настоящего героя.
Мои жены умудрились даже его всего расцеловать, чем вызвали в моей душе жгучую ревность, которая, впрочем, быстро прошла, после того, как они кинулись после столь горячих поцелуев, чистить зубы, чтобы не ощущать запах крепкого Скрипишинского перегара.
Пьяная Нонна Львовна храпела, как иерихонская труба, чем немало удивила не менее пьяного Скрипишина. Разнюхав в ее громадном, храпящем облике родной и такой близкий его душе запах алкоголя, Скрипишин запричитал.
– Вы ей разрешили пить?! Здесь было еще спрятано вино?! – завращал он глазами.
– Просто она выпила одеколон, – соврала Капа.
– Надо же, до чего человечину довели, – всхлипнул от жалости к Нонне Львовне Скрипишин, и тут же подхватив ее лежащее в коридоре на полу тело, потащил его к себе в комнату. Буквально через минуту под ними заскрипела пружинами старая кровать.
– А я думала, что он уже все, что он уже больше не может, – усмехнулась Вера.
– Мужчина может все, чего он даже не может, – вздохнула Мнемозина и мы все рассмеялись, но уже не так весело, а с тихой грустью, с ощущением быстро уходящего времени, времени сыплющемуся как песок в двух соединенных колбах времени, времени, несущему свою неотвратимую бессмысленность, не оставляющего мыслей на потом… И все же, и все же, что-то такое еще не до конца осознанное продолжало нас возвышать и над землей, и над ее будничной суетой… Волнение тела душе, как таинственное письмо…
Глава 27. Каждый вправе познать другого По ощущению своего же ничтожества
И почему я всегда позволял управлять собой, и Мнемозине, и Вере, и Капе, и даже Нонне Львовне.
Неужели из лени или какого-то непонятного слабодушия?!
Конечно, я нахожусь со своими женами в очень близких отношениях, а поэтому упрямо стремлюсь быть приятным, и даже когда вижу все их недостатки, предпочитаю всегда смолчать, а порой даже свалить вину за любой их проступок на самого себя!
И все же, любовь ли это, все брать на себя и терзаться по любому поводу, несущему в себе лицо иных несчастий, опекать их со всех сторон, восхвалять за что угодно, противореча порой самому себе!
С какой же легкостью и самодовольством человек любит себе подобных!
Такое ощущение, что я становлюсь снисходительным к ним из-за собственной же низости, заложенной в моей натуре. Конечно, обличая ложь, человек очищает себя, но как познать истину, как стать счастливым, если эта ложь заложена в твоей же натуре.
Пусть эта ложь пока невидимая, крошечная, почти незаметная, но она есть и она существует.
Ну, допустим, я люблю трех женщин, и могу уподобиться флюгеру, и показывать только на ту, на какую сейчас дует ветер, а если все они в едином порыве захотят меня, разве я смогу их охватить, как одной мыслью всю Вселенную, и не делаюсь ли я обыкновенным животным, когда удовлетворяю то одну, то другую женщину?!
Где он, этот закон, по которому каждый вправе познать другого по ощущению своего же ничтожества?!
Почему мы иногда или почти всегда не замечаем того короткого мгновения, с помощью которого весь наш внутренний мир вдруг неожиданно превращается в замкнутое пространство, и мы, существующие в нем, страдаем от недостаточной свободы – воздуха – необъятной беспредельности, в которой по своему предчувствию только и можем обрести свое истинное счастье?!
И почему мне бояться какого-то Филиппа Филипповича, который не смог быть отцом своей шестнадцатилетней Капе, потому что ему все время было некогда?!
Почему и по какому праву он теперь хочет забрать у меня свою дочь, если она уже духовно и физически созрела, и в состоянии уже сама обрести свою подлинную свободу?!
Отсутствие опыта?! – Да, оно есть в каждом, и каждый постоянно ошибается! Вряд ли кто знает, куда плыть без попутного ветра!
И все же самая главная философская мысль, которую я обнаружил благодаря бессоннице, заключалась в том, что замкнутое пространство, т. е. квартира Скрипишина, хотя и не лишало нас основной свободы, но все же приводило к какой-то деградации, а порою и к симуляции собственных страданий. Может поэтому, основное большинство оправдывало любой развивающийся на этой почве порок, в том числе и пьянство.
Когда мы перестали выпускать из квартиры Нонну Львовну, Скрипишин умудрился как-то не раз и не два принести для нее вино. Конечно, пила Нонна Львовна со Скрипишиным украдкой, и по ночам, из-за чего мы никак не могли разбудить их утром.
Однако, по своему простодушию, их ничем не излечимую сонливость мы объясняли себе их чрезмерным увлечением сексом, чему немало способствовала их весьма хитрая уловка, – когда они пили сидя на кровати, они подпрыгивали на ней, сотрясая пружины матраса, мало того, они от радости, что провели нас, визжали и хрюкали как две совокупившихся свиньи.
Возможно, радость, облеченная пороком довольно б долго оглашала темноту Скрипишинской квартирки!
Но как-то раз, устав от их громких криков, Мнемозина ночью тихонечко к ним зашла, и сразу увидала всю картину!
И подняла сама безумный крик!
Все вместе, ночью, стоя возле их постели, мы, молча, их одетых наблюдали, обдавая вмиг безумнейшим презреньем.
– Простите! Мы не будем больше! – сказал, наконец, очень волнуясь, Егор Федотович, опуская от наших осуждающих взглядов свою пьяную головку.
– Конечно, не будем! – заголосила Нонна Львовна, как будто страус, спрятав голову в подушки.
– Все! Теперь из вас никто больше отсюда не выйдет! – сказал я.
– А кто же тогда будет ходить в магазин?! – спросили меня все хором.
– В магазин буду ходить я сам, по вечерам, через окошко, – ответил я.
– А если кто-нибудь спутает тебя с вором?! – задумалась вслух Мнемозина.
– Да, а если сюда приедет полиция?! – поддержала ее Вера.
– А еще хуже, если мой отец?! – глубоко вздохнула Капа.
– А может, я не буду пить, – жалобно промямлил Егор Федотович.
– Да, иди ты в жопу, – сразу же из подушек отозвалась Нонна Львовна.
И все засмеялись, хотя этот смех был явно нервического характера. Все уже так устали от долгого проживания в квартире Скрипишина, что уже само жилище воспринимали не иначе, как тюрьму, которую всем очень бы скоро хотелось покинуть.
