Читаем без скачивания Трудный переход - Иван Машуков

При появлении нового человека шум начал понемногу стихать.

— Я, Степан Игнатьич, вот до сих пор дочитал, — сказал Сергей, вставая.

— Хорошо, — кивнул Трухин. — А не начать ли нам, товарищи, всё заново? — обратился он к мужикам. — Я ведь сам-то буду в первый раз читать. Вот и попробовали бы все вместе кое в чём разобраться…

— Ну, читан!

— Всё равно уж, ещё раз валяй! — раздались голоса.

Трухин взял у Широкова газету.

"Ну, всё в порядке", — облегчённо вздохнул Демьян. И он не ошибся. Порядок как-то установился сам собой, когда Трухин, отбросив всякую попытку агитации, просто стал разбираться в смысле статьи.

Как равный равным, как сам пострадавший от перегибов в деле коллективизации, он стал рассказывать этим незнакомым людям о пережитом им на посту партийного работника райкома.

"Да правильно ли я делаю? Беспартийным — о партийных делах?"

Но такие внимательные глаза смотрели на него… И столько во взглядах людей было понимания и сочувствия, что он отбросил эту мысль.

И как-то так получилось, что стали обсуждать уже не то, что выходить или не выходить из колхозов, — а прав или не прав был Трухин, борясь против гиганта, против слияния русских и корейских колхозов, против сселения деревень и против обид середняка.

Народ решал, что прав!

Когда усмирённая крестьянская стихия наконец завалилась по койкам и в бараки пришёл сон, Трухин отправился в блистающий огнями райком без всякого страха, что он стушуется перед Марченко.

В кармане его лежала пропитанная потом, скомканная многими руками газета со статьёй, снимавшей с него выговор. И на душе у него было легко, как после ливня с грозой.

…Вот и райком. Так же среди ночи пылают его окна ярким светом, бросая лучи на пустынную площадь уездного городка.

Так же спит при ярком свете недовольный этими порядками старый сторож.

А там — либо ночное заседание, либо бодрствует один Марченко…

Признаться, переступая порог райкома, Трухин всё-таки волновался. Это только с виду он переносил всё спокойно.

С того времени, когда произошёл этот злосчастный случай в Смирновке, когда его, обвинив в непартийных связях, отстранили от работы в райкоме и дали наказание, — Трухин словно большого внимания на всё это не обратил, но в глубине души он переживал всё очень остро. Только людям не видны были его чувства. Они имели дело с всегда ровным и спокойным Трухиным. Сталкиваясь с ним ежедневно, они бы очень удивились, если бы он вдруг явился перед ними каким-нибудь другим. За сдержанностью его чувствовалась сила. Он был немногословен, и это тоже привлекало к нему людей. Словом, Трухин был сама уравновешенность. А между тем в Смирновке он — как думал сейчас — дал волю своим чувствам в отношении Стукалова, и это ему было особенно неприятно. Вообще весь этот эпизод в Смирновке представлялся ему теперь глупым, отвратительным, ни на что не похожим. Но он, этот эпизод, как понимал Трухин, явился внешним выражением глухой, скрытой, но оттого не менее упорной борьбы, которая шла всё это время в райкоме. Трухин мог бы и не ввязываться в борьбу, но для этого ему надо было отказаться от самого себя по крайней мере. Он ввязался потому, что иначе поступить не мог.

Трухина всегда отличало упорство в отстаивании того, что он считал нужным, справедливым. А справедливым и нужным он считал то, что, как он думал, необходимо народу. Под народом же он понимал простых трудящихся людей.

Трухину с самых малых лет была знакома нужда, и он её ненавидел. Сын сельского учителя, одного из тех русских интеллигентов, которые и по внешнему облику часто не отличались от крестьян, он близко и хорошо знал именно крестьянскую жизнь. Тут нужды было сколько угодно. Покосившиеся избы; пустой чай на завтрак, на обед и на ужин с куском чёрствого яричного хлеба; голопузые ребятишки; баба, загнанная, забитая, со страдальческим выражением испитого лица; мужик, который бьётся-бьётся в одиночку над своей бедой, а потом и начнёт пить, бить жену и всячески куролесить, — всё это была многоликая деревенская нужда, бедность, безысходность. В городе нужда пряталась, рядилась в мало-мальски благопристойные одежды, завешивалась тряпочками, занавесочками, а здесь она лезла наружу открыто, нахально, как будто на показ всему свету. А потом — крестные ходы под горячим, нестерпимо палящим солнцем и молебствия о ниспослании дождя; суеверия; шепоты знахарок; престольные праздники с поножовщиной и кулачными боями… "Идиотизм деревенской жизни…" Когда Трухин впервые прочитал эти слова у Ленина, он подумал, что Ленин тоже, вероятно, люто, смертельно, а главное, действенно, активно ненавидел народную нужду. С началом коллективизации Трухин думал: "Вот пришло наконец то, что поможет деревне распроститься с её вековечным наследием". И это составляло его глубочайшее убеждение. А Марченко, вероятно, думал, что у него в душе нет никаких убеждений. Или он мерил на свой аршин? Или его обманула не бросающаяся в глаза, обычная и даже заурядная внешность Трухина? Между тем в Трухине жило то, что можно назвать скрытым героизмом. Есть герои, как фейерверк; их блестящие, полные пафоса жизни описываются в книгах. Эти, вероятно, сразу родились с необыкновенными задатками или, сознавая свою исключительность, рано развили их в себе и тем выделились среди людей. А есть герои, которые шли и идут к народному признанию долгим и трудным путём. И оттого они не менее герои. В Трухине было больше склонности к этой вот героике повседневности. Это не значило однако, что при известных обстоятельствах и его жизнь не осветилась бы вдруг ярким светом. Но для этого нужны именно обстоятельства. Ведь при известных обстоятельствах из глубины народа, из самой толщи его на первый взгляд совершенно неожиданно являются и начинают действовать на исторической сцене великолепные герои. Но эта неожиданность закономерна, глубоко обусловлена тем героизмом повседневного, которым живёт и который таит в себе народ. А то, что относится к народу, может быть отнесено и к отдельному человеку, если он несёт в себе его черты. В борьбе против Марченко и Стукалова Трухин находился в невыгодном положении. Он был открыт для ударов со всех сторон, а его противники были защищены всем арсеналом средств — от демагогии до непосредственной власти. И всё же они не только не решились эти средства до конца использовать, а перешли к самообороне. "Да, именно к самообороне", — думал Трухин, вспоминая, как обсуждалось его персональное дело. Тогда он спрашивал себя: почему Марченко не предъявил ему обвинения в активном противодействии коллективизации, что его остановило? Теперь он знает: Марченко получил известия или даже документы о том, что было в последующие дни широко обнародовано. В свете этих документов старое обвинение против Трухина уже не действовало, не могло действовать. Трухин отстаивал и защищал то, что отстаивалось и защищалось этими документами, и, напротив, категорически отвергал, как негодное, ненужное народу и прежде всего трудовому крестьянству то, что этими документами осуждалось. Сейчас могут найтись люди, которые, пожалуй, скажут: "Как это Трухин "догадался" о том, о чём никто не догадывался? У него что, особый дар предвидения?" Никакого особого дара у Трухина, конечно, не было. А просто, если постановление или решение действительно отражает требования жизни, тогда в массе народа непременно окажутся люди, которые ещё до опубликования боролись за него. И не их ли борьба и живая деятельность нашли в нём отражение? С этой точки зрения "прозорливость", "догадливость" Трухина вполне объяснимы.

Поскольку Трухин в конечном счёте оказался правым, его противники не рискнули выдвинуть против него старое обвинение, а быстро подыскали новое. Им надо было торопиться. Трухин понимал теперь, почему Марченко с такой поспешностью провёл разбор его персонального дела. Он боялся, что, когда известное пока только ему станет достоянием всех, ему не только придётся держать оборону, но и отступать..

"Политиканы, политиканы", — с презрением думал сейчас Трухин, поднимаясь по залитой светом пустой лестнице. Всё это — недостойные уловки, и лавирование, и провокация — называется "политикой" в том худом смысле этого слова, которое придаёт ему народ, когда говорит, что "политика — дело грязное". Но есть истинная политика, которой должен следовать коммунист, политика, вытекающая из коренных интересов народа и ради народа. Политиканы же об этом не думают. Что Марченко до народа, если соображения карьеры, достигаемой любыми средствами, для него, по-видимому, самое главное? Он в разговоре с Трухиным явно высказывал взгляды "правых". Откуда они? Весьма вероятно, что из этого же корня. Он политикан, глубоких, связанных с народом, наконец собственных, выстраданных убеждений у него нет. А Стукалов, этот "ура-революционер", по существу анархист.