В отсутствие наставников послушание по обучению легло на старших послушников, которых еще не распустили по сторожевым тройкам.
Крепость как-то затихла, и все, кроме разве что первогодков, вздохнули свободнее. Без строгих креффов жилось вольготнее. Главное – не дурить. Старшие в основном занимались с самыми слабыми. Фебр вон постоянно таскал Лесану в чащу при Цитадели и гонял ее там до полного изнеможения. А вот Велеш к Тамиру не цеплялся – давал положенное наставление и не стоял мрачной тенью. Видать, помнил еще ранние годы своего ученичества.
И вот теперь Тамир, пользуясь тем, что никто не возлагает на него всевозможных оброков, спешил в покойницкую – сделать давно задуманное. Парень хотел поднять одного из усопших и попытаться поговорить с ним. Вдруг получится? Ну а коли не выйдет ничего, так мертвецу от этого хуже не будет. Любопытство же снедало. Конечно, можно было бы дождаться Донатоса и подступиться к нему с расспросами, но Тамир помнил, что крефф не видел навьих тогда, в деревне. Еще запишет выученика в скаженные и проходу не даст своими издевками. Нет, уж лучше самому попытаться. Тем более иной раз парню и впрямь все случившееся казалось собственной выдумкой. Слишком уж невероятно это было.
– Куда прешь, лось сохатый? Что, бабку не видишь? Глаза-то протри бесстыжие! – Откуда-то из-под ног выкатилась Нурлиса и погрозила кулаком.
Послушник отшатнулся, недоумевая, как сварливая карга сумела появиться столь внезапно. Будто из воздуха.
– Что молчишь, орясина? – подступала к нему старая.
– Прости, бабушка. – Выуч попытался обойти «бабушку» по крутой дуге, но та с удивительной для ее кривых ног резвостью преградила ему путь.
– Какая я тебе бабушка, мордоворот! Бабкой тебе коза безрогая приходится! – уперла руки в бока сварливая хрычовка.
– Некогда мне с тобой брехаться, – терпеливо ответил молодой обережник, – дай пройти.
– Пройти-и-и… Куда ж это ты торопишься? Вот только не бреши, будто на выучку, знаю я, что труповода твоего в Цитадели нет. А ну, говори, куда идешь?! Поди, гадость какую измыслил?
И старуха наступала на парня, исполненная решимости раскусить его подлую задумку.
– Да ничего я не измыслил! – рявкнул Тамир так, что под сводами каземата разнеслось гулкое эхо. – В покойницкую я иду!
– В покойницкую? – Нурлиса схватила парня за грудки. – Ежели опять тухлятину какую рогатую приволок да поднять собрался, так и знай – все Нэду расскажу. У-у-у, проклятое семя! Одна досада от вас. Чего тебе с живыми-то не сидится? Нет, прется к своим мертвякам…
Плечи Тамира поникли. Бабка, сама того не зная, нажала на самое больное.
– Тошно мне с живыми, – тихо сказал он. – И говорить с ними не о чем. С мертвыми проще.
И замолчал, отводя глаза.
Хватка сухих старческих рук на одеже ослабла. Нурлиса отступила от парня и сказала негромко:
– А ты со мной поговори. Я такая старая… почти что мертвая. Да и ты не червь могильный. Нельзя молодому парню изо дня в день только с трупами якшаться.
Ученик колдуна пожал плечами.
– Мертвецы поболе людей ведают. И не насмехаются. И предать не могут.
В словах парня прозвучало столько горечи, что бабка покачала головой.
– Если что мертвецы и ведают, так с живыми этим не делятся, – проскрипела старуха. – А сам ты не загнулся пока, чтобы с навью беседы вести.
– То-то и дело, что не загнулся, а они…
И Тамир прикусил язык, сам не понимая, как едва не сболтнул сварливой карге то, о чем и думал иной раз с оглядкой.
– Чего сказал? – Старая приложила к уху ладонь. – А?
– Ничего, дай пройти, – буркнул парень и заторопился.
Но бабка вновь оказалась проворней. Забежав вперед, она схватила послушника за руку, да так, что тот диву дался – сколько силы оказалось в сухой холодной ладони.
– Иль ты мертвых слышишь? – спросила надоедливая собеседница, не желая так просто отпускать свою жертву.
Выученик Донатоса молчал, глядя куда-то в сторону. Сердце уже изныло глядеть на въедливую хрычовку.
– Говори, лишенец, пока душу из тебя не вытрясла!
И старуха так дернула парня за руку, словно собираясь вырвать ее из плеча.
– Да не знаю я, – простонал Тамир. – Поблазнилось, может, с усталости. Что пристала ты ко мне?
– Навьих видел? – тем временем трясла его эта Встрешница. – Навьих?
Наузник угрюмо кивнул, и в тридцать третий раз проклял себя, что связался со склочницей.
– Донатосу говорил? – еще сильнее сжала его запястье Нурлиса.
– Да как скажешь-то? Сам ничего не понял толком…
– Вот и дальше молчи, – громким заговорщицким шепотом сказала старуха. И тут же, по-прежнему не отпуская парня, поволокла его по коридорам.
Оказавшись рядом с мыльнями, бабка втолкнула послушника в свою каморку, шустро закрыла дверь на засов, пошныряла по всем углам, словно искала кого-то неведомого, подбросила дровец в печку и, наконец убедившись, что никаких послухов в ее подземных хоромах нет, обернулась.
– Вот что, внучек, – не удержалась и съязвила-таки старая. – Ты про свое умение крепко-накрепко помалкивай. Мертвых давно никто не слышал, а уж тем более навьих. Потому-то никто и не знает, чего их души требуют. А Цитадель ныне не то место, чтобы истиной здесь потрясать.
– Отчего? – растерянно спросил Тамир.
– Оттого. – Нурлиса прищурилась. – Задурели креффы. И Нэд в особенности. Дальше своего носа не видит. А то, что понять не в силах, ересями называет. Один вот, как ты, сопливый, пытался их однажды вразумить, так его за то изгнали вовсе. Так что помалкивай, парень. Но дело свое делай. Как в ум и силу войдешь – сам поймешь, как рассказать о том. И стоит ли.
– Да как же я в силу и ум войду, – горько сказал колдун, – если вразумлять меня некому?
– Жизнь – лучший наставник! – гаркнула на него хрычовка. – Жизнь и терпение. Голова у тебя на плечах есть, вроде не совсем дурак уродился, раз навь к тебе льнет.
– Дак не льнет, – пожаловался ученик. – Не льнет боле. С той поры как топором отрубило. Уж и сам думаю, не поблазнилось ли…
Старуха покачала головой:
– Дураку ясно – мертвый тогда живого ищет, когда держит его что-то. Да так крепко держит, что супротив этого цепи тяжкие нитками гнилыми покажутся. Думаешь, зачем колдуны обряды проводят, а? Душу из мира отпускают. Быть не должно, чтобы душа живая с требами своими да чаяниями в теле мертвом осталась. Беда от этого. Пуще прочего, ежели то душа Осененного. Дар его не отпущенный таким злом обернуться может, что на века хватит горя хлебать. Наузники ныне всю кровь из жил вытягивают, когда навь гонят. А вот слышали бы мертвых, так и капли бы пролить не пришлось. Эх, труповоды окаянные… Навь тогда является, когда чаянье имеет. А не просто языком почесать, дурья твоя голова.
Однако из всей этой отповеди парень услышал только слова про неотпущенную душу Осененного и спросил хриплым голосом:
– То есть, ежели меня не упокоить, так я не просто Ходящим стану, а и похуже чем? – Он даже остолбенел от такой новости.
– А ты думал, отчего Ихтор с Донатосом с вами поперлись, когда вы лекарку свою хоронить волокли? Нэд со злости девку велел резами сковать и целителям отдать – чтобы всем острастка была, а уж потом упокоить только. Креффы же решили дурости его старческой не потворствовать.
Послушник сидел, оглушенный открывшимся знанием. И тут же вспомнил, как вылавливали из реки Жупана – парня, который должен был ехать в крепость на выучку. Вспомнил и разговоры отца с матерью о том, что-де немало обережник над телом руды лил, дабы упокоить дурака с миром.
– Отчего же… – Тамир никак не мог собраться с духом, чтобы задать самый волнующий его вопрос: – Отчего же я вижу навь, а креффы и остальные выученики нет?
Нурлиса развела руками.
– Может, Дар в тебе силен, а душа не зачерствела, не успела. Сердце твое зорко, оттого и услышишь ты любого.
– Любого? – удивился послушник.
– Отчего ж нет? – вскинулась бабка. – Помяни мое слово, они к тебе сами льнуть будут. Глядишь, и Встрешник явится.
