Как только рассвело, французы построились в отряды и заняли отведенные им позиции на поле боя. "Число их было поистине ужасающим", — заметил капеллан, а авангард "с его лесом копий и огромным количеством шлемов, сверкающих между ними, и конницей на флангах… был, по приблизительным подсчетам, в тридцать раз больше, чем все наши люди вместе взятые". (Вероятно, тридцать — это ошибка переписчика, который написал три, что все равно означало, что французский авангард насчитывал восемнадцать тысяч человек. Хотя это тоже было преувеличением, он, конечно, был прав в том, что французский авангард превосходил по численности всю английскую армию). "По сравнению с нашими людьми, — мрачно добавил он, — даже арьергард, представлял собой толпу, которую трудно было сосчитать".[527]
Генрих V встал до рассвета, спокойно готовя свою душу, прежде чем организовать армию для встречи с врагом. Сняв шлем, он надел все остальные доспехи, которые, в отличие от ржавеющих доспехов его людей, были "очень яркими", а поверх них — великолепный сюрко, украшенный объединенными гербами Англии и Франции. Вооружившись для битвы, которая должна была решить судьбу его притязаний на Францию, он направился в свою импровизированную часовню, чтобы послушать славословия, первую службу дня, за которой следовали обычные три мессы, с которых он всегда начинал каждый день. Отдав Богу должное, он приготовился к выходу в поле. Он надел свой королевский шлем, бацинет с богатой золотой короной, которая была усыпана драгоценными камнями, как императорская корона, и, что еще более вызывающе, была украшена королевскими лилиями в знак того, что Генрих претендовал на трон Франции. С тем любопытным сочетанием царственности и смирения, которое он сделал свойственным только ему, он сел не на огромного лихого скакуна, а на маленькую серую лошадку, на которой спокойно и без шпор поехал на поле боя. Там он скакал туда-сюда, без обычного использования труб для объявления своего присутствия, собирая своих людей вместе и расставляя их по своему усмотрению.[528]
Все до единого англичане, включая самого короля, должны были сражаться в пешем строю. Все их лошади, багаж, пажи рыцарей и оруженосцев, которые были слишком молоды, чтобы сражаться, и те, кто был слишком болен, чтобы держать оружие, были отправлены в тыл и переданы под охрану одному джентльмену, который командовал отрядом из десяти латников и двадцати лучников.[529] Все остальные, кто был способен владеть луком или мечом, были расставлены в соответствии с планом сражения, который разработал король. В отличие от французских войск, где, как говорят, было так много знамен, что некоторые из них пришлось снять и убрать, потому что они мешали, английские были немногочисленны и легко опознавались. Телохранитель самого короля хвастался четырьмя знаменами, которые развевались на его флагманском корабле во время вторжения во Францию: его личным и знаменами Святого Георгия, Эдуарда Исповедника и Троицы.[530]
Среди тонкой шеренги вооруженных людей виднелись знамена брата Генриха — Хамфри, герцога Глостерского, их дяди Эдуарда, герцога Йоркского, графов Марча, Хантингдона, Оксфорда и Саффолка, а также сэра Гилберта Умфравилла, сэра Джона Рооса и сэра Джона Корнуолла. Лучники, численность которых теперь превышала пять к одному, заняли свои позиции на флангах и между баталиями, вбивая свои колья в грязную землю свинцовыми молотами, которые должны были оказаться почти таким же смертоносным оружием, как и их луки.[531]
Как и в предыдущий день, когда ожидалось сражение, Генрих проскакал вдоль и поперек своих линий, увещевая и поощряя своих людей делать все возможное. Он не стеснялся обращаться к тем сомнениям, которые, должно быть, испытывали некоторые из них по поводу справедливости дела, за которое они отдавали свои жизни, потому что знал, что это не просто моральная проблема, а проблема, затрагивающая сердце, личной надежды каждого человека на вечное спасение. Законы войны гласили, что "если ссора несправедлива, то тот, кто в ней участвует, обрекает свою душу; и если он умрет в таком состоянии, то пойдет по пути погибели".[532] Генрих приехал во Францию, чтобы вернуть свое законное наследство, напомнил он им, и его дело и война были добрыми и справедливыми. Поэтому в этой борьбе они могли сражаться с чистой совестью и уверенностью в спасении. Затем он обратился непосредственно к их чувству патриотизма. Они должны помнить, что родились в королевстве Англия, где их отцы и матери, жены и дети живут и ждут их. Ради них они должны сделать все возможное, чтобы вернуться овеянными славой и почетом. В прошлом английские короли нанесли французам много великих поражений; сегодня каждый человек должен сыграть свою роль в защите личности короля и чести английской короны. Наконец, он сказал им, что французы похвалялись тем, что отрубят два пальца на правой руке каждого английского лучника, чтобы никто из них никогда больше не смог натянуть лук. Это была простительная неправда. Люди Генриха знали так же хорошо, как и он сам, что французы просто убьют любого, кто не носит герб, обозначавший, что его носитель имеет благородное происхождение и, следовательно, может позволить себе выкуп. Поэтому лучникам грозила верная смерть в случае поражения. Однако угроза быть изуродованным, да еще и таким образом, который косвенно признавал важность мастерства лучника, была оскорблением, которое нельзя было стерпеть. Самой идеи было достаточно, чтобы разжечь праведное негодование войск, и вдохновляющая речь Генриха возымела желаемый эффект. Из рядов раздался возглас: "Сир, мы молим Бога, чтобы Он даровал вам долгую жизнь и победу над нашими врагами!".[533]
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Оставалось последнее, что должен был сделать Генрих, если он хотел сохранить чистую совесть и репутацию справедливого человека в глазах всего мира. Он должен был сделать последнее усилие, чтобы избежать битвы. Поэтому он послал глашатаев с требованием провести переговоры и назначил нескольких доверенных посланников для встречи с французскими представителями в центре поля боя, на виду у противоборствующих сторон. Хотя нам неизвестны имена англичан, имена французов были записаны, и, кроме Гишара де Дофине, великого магистра королевского дома, они были явно провокационными. У каждого из них была личная причина отомстить англичанам в бою. Коларт д'Эстутевилль, мессир де Торси, например, был братом Жана, защитника Арфлера, который был условно освобожден как пленник короля Англии. Жан Мале, мессир де Гравиль, также имел личную неприязнь к Генриху V: он потерял земли вокруг Арфлера стоимостью пятьсот ливров из-за вторжения и оккупации англичан.
Самым спорным выбором, однако, был Жак де Креки, сир де Хейли, маршал Гиени, единственный бургундец в этой группе арманьяков. Он вызвал столько споров не из-за своей политической ориентации, а из-за того, что был английским пленником, нарушившим условия досрочного освобождения. Летом 1413 года граф Дорсет, который в то время был лейтенантом Генриха в Аквитании, начал военную кампанию по захвату северных границ герцогства. Будучи маршалом Гиени, де Хейли был послан из Парижа во главе небольшой армии, "чтобы напасть на англичан и изгнать их из страны". Вместо этого он попал в засаду, его людей перебили, а его самого взяли в плен и отправили в Англию в качестве пленника графа. Когда до него дошли вести о падении Арфлера, он не смог больше выносить насильственного плена и вместе с группой других пленников сумел вырваться из замка Уисби, где его держали, и бежать обратно во Францию.[534]
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
