Незаметно длинные конечности расслаблялись на диванных подушках, томные веки опускались на черные зрачки, и все элементы этой очаровательной группы постепенно с удовольствием отдавались во власть самых изощренных льстивых и ласковых слов, на которые я была способна. Это требовало от меня некоторых усилий, поскольку, например, Флору я представляла лежащей на огромной атласной кровати с открытым ртом, судорожно вцепившейся в подушку. Мне было сложно подобрать подходящие слова, чтобы правильно описать странную красоту ее лица, я видела ее лишь изнемогающей в объятиях мужчины.
— Флора не похожа ни на кого другого, — закончила я тягучим, как карамель, голосом, поджимая под себя ноги.
— А теперь Люси! — объявила Клеманс.
«Взгляд Люси пышет сексом, и я наброшусь на нее, как только вы повернетесь ко мне спиной», — подумала я, глядя на Люси, с загадочной полуулыбкой сфинкса сидящую на корточках возле низкого столика. Она прекрасно осознавала, насколько мне сложно говорить о ней. Придав лицу приличное выражение (которое на самом деле наверняка было непристойным), я вздохнула:
— Люси… Люси — это Люси. Вы сами прекрасно знаете, что это не выразить словами.
Явно польщенная, Люси улыбнулась еще шире и опустила глаза.
Довольная своим маленьким триумфом, я заерзала в кресле, внезапно ощутив сильный прилив жара внизу живота.
Поздним вечером мы с Люси решили покататься на качелях, для этого отправились в сквер, разделяющий улицу на две части. Взмывая высоко над землей, я ждала, что меня вот-вот поглотит небо, усеянное звездами, более яркими, чем обычно. Мои расширенные зрачки образовывали ореол вокруг каждой светящейся точки. Я видела мир в акварели, а в нескольких километрах подо мной Люси, радостно вскрикивая, следила за моим полетом. Закрывая глаза, когда закон притяжения внезапно отбрасывал меня назад, я испытывала эйфорические приступы тошноты, в которых головокружительное опьянение и это невероятное ощущение свободы были подобны оргазму. Волосы били меня по лицу, и я шумно выдыхала, ощущая трепет внизу живота, а перед закрытыми глазами неоновым светом мигало имя Месье.
Месье.
Я совершенно не понимаю, что здесь понадобилось Месье. Почему, даже целиком поглощенная нашими беспорядочными прогулками, нашей бессвязной болтовней, почему, видя только Люси, я позволила ему занять ее место? И в какой именно момент вечера это произошло?
Думаю, когда мы были еще в номере. Да, я в этом уверена. Сама не знаю почему, я была в купальнике. В самый разгар беседы с сожалением поднялась с кресла, чтобы сходить в туалет. Бросила взгляд в зеркало — этот стеклянный взор тут же выдал бы меня родителям. Мое отражение завораживало меня, словно я смотрелась в зеркало, не отражающее взгляда. Внезапно забыв о своем переполненном мочевом пузыре, я пошевелила руками, неторопливо разглядывая их движения, прежде чем прикоснуться к щеке. Это было так необычно! Напротив меня стояла молодая женщина, невероятно на меня похожая, одетая в тот же купальник, с теми же растрепанными волосами, с той же нелепой улыбкой. Я словно слышала какой-то непрекращающийся потрескивающий звук.
Нехотя расставшись с зеркалом, тяжело опустилась на сиденье унитаза. И пока справляла нужду, посмеиваясь над своими мыслями, дверь неожиданно приоткрылась. Видимо, из-за небольшого сквозняка, но это я поняла лишь несколько часов спустя, поскольку в тот момент, не испытывая ни малейшего страха или ощущения нереальности, я подумала, что это Месье. А почему бы и нет, в конце концов? Почему мои галлюцинации обязательно должны быть невероятными и не касаться моей самой главной проблемы? Сидя голышом на унитазе со спущенными трусами, я не сводила широко раскрытых глаз с двери, — иначе говоря, с Месье, неподвижно стоявшего в проеме. Месье, пронзив мою плоть взглядом, словно гарпуном, медленно приближался ко мне с одновременно загадочной и одобрительной улыбкой. Каждым взмахом своих ресниц словно говоря: «Это я, моя куколка, я и мой член, который никогда не прекращал вставать на тебя, в частности, на тебя в этой позиции, когда ты писаешь своей влажной ярко-розовой щелкой, ведь ты наверняка уже мокрая. Если ты видишь подобную галлюцинацию, то только потому, что это тебя возбуждает, не так ли? Скажи мне правду, моя маленькая горячая шлюшка: поначалу мысль о том, что я буду смотреть на тебя, вызывала в тебе отвращение, но потом, хорошенько поразмыслив, ты поняла, что это возбуждает тебя так же, как меня? Вот область, в которой Люси никогда не сможет победить меня (да и могла ли вообще, Элли?), — твои совершенно новые мысли о возможности мочиться в моем присутствии, возникшие из ниоткуда. Она бы этого не поняла. Она слишком молода, тогда как меня уже сложно чем-либо шокировать. Самые извращенные твои мысли меня не удивят, поскольку я знаю их все наизусть, и особенно, Элли, особенно потому, что я всегда догадывался об этой бурлящей в тебе порочности.
Поэтому ответь мне: ты действительно думала, что сможешь забыть обо мне на все лето? Какая ты смешная. Я сейчас здесь, с тобой, и мы вволю посмеемся над этим».
И я непристойно улыбалась пустому проему двери. Месье наклонялся ко мне, чтобы коснуться меня своими пальцами, когда Алиса, как пьянчужка, принялась колотить в дверь ногой. Месье лопнул, словно мыльный пузырь, и я ошарашенно встряхнула головой.
— Шевелись быстрее, я тоже хочу! — завопила она.
Позже мы отправились спать. Флора с Алисой оставили для меня кровать в своей маленькой спальне. Я ушла, чтобы доставить себе один из тех оргазмов, которые заглушала, вцепившись зубами в подушку, когда перед моими закрытыми глазами снова возникал Месье со своим змеиным взглядом и улыбками, похожими на шлепки по ягодицам наотмашь. Он словно говорил: «Так на чем мы остановились?».
На этом, Месье. Именно на этом.
ПонедельникВ одном конфиденциальном музее Берлина, на выставке черно-белой эротической фотографии, Месье окончательно занял свое место с непреклонностью злопамятного любовника. Я быстро шла по коридорам в надежде оторваться от группы туристов, когда вдруг увидела их. Не сразу поняв, что это.
«Обри Бёрдслей[36], иллюстрации к пьесе „Саломея“ Оскара Уайльда», — небрежно прочла я, после чего на сверхзвуковой скорости заработали мои нейроны, и я вспомнила его письма, в одном из которых описывалась эта пьеса и ее иллюстрации. Мне показалось, что я сейчас разревусь или завою от нестерпимого желания увидеть его, прямо посреди музея, под носом у смотрителей, в этой церковной тишине.
