В выборе людей на губернаторские должности, как в Новороссийском крае, так и здесь, князь Воронцов не обладал счастием. По крайней мере, я не помню ни одного губернатора, выбор коего заслуживал бы названия удачного. То же самое можно сказать и о князе Барятинском. У князя Воронцова в Новороссийском крае случались губернаторами люди честные и хорошо образованные, как например Донец-Захаржевский, барон Франк, Нарышкин и другие, но мало опытные, беспечные и потому не слишком способные к успешному управлению губерниями.
Из прочих лиц Тифлисского общества того времени, с которыми мне пришлось свести знакомство, замечательнейшие были: Юлий Андреевич Гагемейстер, действительный статский советник, прикомандированный из министерства государственных имуществ состоять при наместнике — человек умный, деловой, хорошо знавший Закавказский край, дельный разговор с которым и интересные сведения, передаваемые им, всегда доставляли мне удовольствие и даже пользу. Князь Палавандов, бывший Тифлисский губернатор, а потом член Совета, один из умнейших и благонамереннейших грузин, каких я знал. Граф Дунин, председатель судебной палаты, с коим я служебных отношений не имел, но познакомился как с человеком весьма образованным, любезным и хотя подчас и пустомелей, но по большей части довольно приятным собеседником.
Из духовных особ тогда находились в Тифлисе две личности, высоко стоявшие в общем мнении и пользовавшиеся большим уважением как общества, так и народонаселения: экзарх Грузии Исидор, иерарх во всех отношениях совершенно достойный, коего здешний край, к сожалению, лишился в 1858 году, по случаю перевода его митрополитом в Киев, а затем в Петербург, где он и доныне пребывает; и Нерцес, патриарх армянский, которого я знал еще в бытность его армянским архиепископом в Кишиневе в двадцатых годах, тоже человек умный, имевший большое влияние на своих соотечественников, скончавшийся несколько лет тому назад в глубокой старости, слишком девяноста лет от рождения.
Остальную часть 1846 года я провел, знакомясь с делами и обязанностями по новой моей службе и чтении всего, что только мог достать о Закавказском крае. Князь Воронцов, с самого начала моего приезда, мне сказал, чтобы я готовился к управлению государственными имуществами Закавказского края и к составлению уже задуманного им преобразования управления этими имуществами. Управление было учреждено в 1840 году на тех же основаниях, как и в России, с некоторыми лишь по местным обстоятельствам изменениями, которые, как и все почти учреждения в Закавказском крае, составлявшиеся по теоретическим соображениям, оказались неудачны. Первым приступом к этим занятиям состоялось поручение мне ревизии сначала Тифлисской, а в 1847 году и Шемахинской палат государственных имуществ и подведомственных им поселений.
Я был совершенно доволен моим новым служебным положением и душевно радовался удачной перемене должности, местожительства и, главное, начальства, которое в близком прошлом и настоящем различалось между собою как мутный, тинистый омут от чистой, светлой воды. Но в семейной моей жизни грустно отзывалось уменьшение моего домашнего круга, всегда такого многочисленного и оживленного, а теперь ограниченного только нами тремя. Я говорил уже, что старшая дочь моя Екатерина с мужем и детьми, а также сын Ростислав остались в Саратове. Эта разлука нас очень огорчала, особенно жену мою, и живейшая наша забота состояла в том, как бы поскорее соединиться с ними, в чем мы не теряли надежды и что по милости Божией и сбылось в следующем, наступавшем году.
Проходивший 1840 год, был для меня годом тяжелых испытаний и хотя окончился благополучно, но последствия и впечатления перетерпенных неприятностей, нравственно и вещественно долго еще тяготели надо мною. Сначала меня иногда одолевало уныние, которое я конечно старался преодолевать. Также меня тогда беспокоило неустроенное положение моего сына, находившегося в отставке. Он колебался в выборе службы: его тянуло, по всегдашнему его влечению, в военную службу; я же, по моим соображениям, более желал, чтобы он поступил в гражданскую. Так прошло несколько лет. Но они прошли для него не бесполезно: они сделали из него высокообразованного человека. Он занимался серьезными предметами, очень много читал, изучал, познакомился основательно с разнообразными науками, обогатил свой ум многосторонними познаниями и, при его природной необыкновенной памяти, приобрел на всю жизнь обширные сведения, кои впоследствии изумляли первоклассных европейских ученых, не ожидавших встретить их в светском, а тем более военном человеке. Но время проходило, и для человека, не обеспеченного независимым состоянием, оно могло в будущем более не вознаградиться в отношении его карьеры по службе и материальных средств к жизни. Эта забота тяготила меня, почему я и старался ускорить его приезд на Кавказ для окончательного разрешения этого вопроса.
Между тем, в ожидании обоза высланного из Саратова с нашими домашними вещами, надобно было обзаводиться устройством квартиры, чем и занялась Елена Павловна, бравшая всегда на себя все тяготы и хлопоты по дому. Мало-по-малу жизнь наша вошла в известную колею, и мы возвратились к некоторым из наших прежних привычек: по вечерам завелся опять бостончик, по большей части с соучастием нашей хозяйки Мурановой, дамы весьма не глупой, носившей европейский костюм, следовательно, принадлежавшей к туземной цивилизации и пользовавшейся значительным уважением и весом в своем кругу, как по уму, так и по близкому родству с князьями Бебутовыми. Я всегда имел обыкновение прогуливаться два раза в день, что было необходимо для здоровья при моей сидячей рабочей жизни, и теперь продолжал это обыкновение, делая утром и после обеда большие прогулки, иногда по нескольку верст, предпочтительно пешком, что скоро меня познакомило с городом и его окрестностями. Всходил на горы Мта-Цминды к церкви Св. Давида, где похоронен Грибоедов, любовался действительно восхитительным видом на Тифлис с вершины скалы с башнями над ботаническим садом. Меня и мою жену особенно занимала старая часть города, сохранившая вполне свой азиатский характер, образчики которого мы уже видели, хотя конечно в миниатюре, во время наших поездок по Крыму, например, в Бахчисарае. Кривые, узкие улицы, всегда пыльные или грязные, переулки в роде коридоров, упиравшиеся внезапно в какую-нибудь стену или забор; дома с плоскими крышами, древние церкви своеобразной архитектуры с остроконечными куполами, шумные базары с тесными лавчонками, в коих вместе работали и продавали производимый товар; туземные женщины в чадрах, разнообразные костюмы, караваны верблюдов с бубенчиками, арбы запряженные буйволами, ишаки навьюченные корзинами с углем или зеленью, зурна с дудками и барабанами, муши (носильщики) с невероятными тяжестями на спине, бурдюки с вином, — все это на первых порах нас интересовало, а иногда и удивляло, хотя часто не особенно приятно. Между прочим, мы долго не могли привыкнуть к странной манере туземного уличного пения: идет себе какой нибудь азиатский человек, спокойно, тихо и вдруг, без всякого видимого побуждения, задерет голову кверху, разинет рот в виде настоящей пасти и заорет таким неистовым, диким голосом, что непонятно, как у него не лопнет глотка, и даже, сам от избытка натуги весь посинеет, побагровеет и зашатается на ногах. Этот неожиданный маневр нас просто пугал, и мы спросили у нашей хозяйки, что он означает? Она объяснила, что это у них такие виртуозы, поют они грузинские или татарские арии. Ну, подумали мы, что город, то норов, так как по всему это пение гораздо более походило на норов нежели на арию. Когда привели из Саратова наших упряжных лошадей, незнакомых с восточными нравами, то такой виртуоз, однажды заревел внезапно у них под ушами и так их перепугал, что они чуть было не разбили экипажа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
