Пунктуально, точно как было заказано, прибыла в лагерь Дима — наша маленькая слониха, которую мы купили на станции по приручению слонов Гангала-на-Бодио. Тамошние корнаки соорудили для ее перевозки на грузовике специальный тяжеленный ящик, сколоченный из твердых как железо досок. На первый взгляд он мог показаться чересчур громоздким для такого маленького пассажира, которого пока еще нельзя было назвать даже слоном: слон из него должен получиться значительно позже.
Ho тот, кто так думал, ошибался. Возмущенная насилием Дима разломала переднюю стенку своей темницы и растоптала ее ногами в щепки. Так что она приехала, лишь наполовину стоя в клетке, а это означало — совершенно свободно на платформе грузовика!
Мы опустили задний откидной борт кузова и как раз обдумывали, что бы такое к нему приставить, чтобы слоненок решился спуститься вниз, как Дима решила это за нас. Она уселась на свой толстый задик и, выставив вперед передние ноги, съехала вниз по наклонному борту, как с детской горки. В следующую минуту она уже стояла на земле, и неизвестно, чем бы это закончилось, если бы поблизости не оказался ручной рабочий слон. Мы его быстренько подозвали поближе, а Дима, увидев сородича, испустила визг радости и бросилась к нему. И хотя слон этот был самец, несмышленыш принялся тщетно искать у него между передними ногами вымя. Не обнаружив такового, Дима все равно была рада, что нашла сородича, и уже не отходила ни на шаг от большого слона. Это нам намного облегчило задачу, потому что отпала необходимость запирать слоненка; он мог до самого нашего отъезда свободно разгуливать рядом со своим взрослым опекуном и пастись с ним на траве.
Ho забот и хлопот с приездом слоненка все равно прибавилось изрядно. Ежедневно нам приходилось варить кукурузную или рисовую кашу и, разбавив ее восемью или девятью литрами порошкового молока, скармливать маленькой обжоре.
Скоро Дима бежала вслед за каждым, кто только загремит ведром. Если при этом ей ничего не давали, она могла страшно разозлиться. Тогда она просто сбивала с ног. С виду такого слоненка можно принять за эдакое слабое, беспомощное существо, но тот, кого эта «крошка» захочет как следует боднуть, почувствует, что в ней уже все шесть центнеров веса и толкнуть она в состоянии посильнее любого козла!
Ох, эти долгие, долгие ночи в палатке посреди дремучего леса! Я никогда не мог постигнуть, как это и белым и черным людям удается здесь проспать по 11–12 часов кряду! Я же всегда просыпался уже с полуночи, лежал и думал. Что-то там, дома, за это время приключилось? Ведь у каждого директора зоопарка большая семья — несколько тысяч питомцев, требующих неустанной заботы. Жив ли новорожденный шимпанзе? Здоровы ли гориллы? Приступило ли строительное ведомство наконец к постройке открытой площадки для содержания львов? Заботы, вечные заботы. С любым живым и здоровым существом может в любой момент что-нибудь приключиться: сегодня жив, завтра мертв. Иногда я даже завидую директорам музеев: им значительно легче. Получил такой директор, к примеру, для своей коллекции чучело окапи, единственная его забота будет в том, чтобы уберечь его от моли…
Мой добрый старый инспектор зоопарка Ледерер придерживался правила не огорчать меня неприятными сообщениями, когда я в отъезде. Поэтому, когда я возвращался, мне в первый же день, правда не сразу, а отдельными порциями, преподносили все ЧП, накопившиеся за время моего отсутствия.
В конце концов я не выдерживал этой тягостной бессонницы, вставал и шел любоваться шумной и пенящейся рекой Эпулу или садился наблюдать за окапи. В сумерках или при свете луны они затевали всегда одну и ту же странную игру: становились рядом, только головами в разные стороны, и своими короткими рожками начинали тузить друг друга в бока. Я так и не мог понять: игра это или борьба? Если я их при этом снимал, даже со вспышкой, они не обращали на меня ни малейшего внимания. Но если наверху, в кроне деревьев над их головами, раздавался какой-нибудь подозрительный треск или шум, они тотчас же в панике разбегались в разные стороны. В такой момент они с перепугу запросто могут броситься на забор и разбиться о него. Вот для чего в загоне остается на всю ночь гореть лампа.
Нечто подобное мне приходилось наблюдать у животных и в нашем Франкфуртском зоопарке. В первые послевоенные годы, когда у нас не хватало помещений для животных, мы устраивали платные представления, чтобы собрать деньги на строительство. Очень часто с этой целью устраивались фейерверки. Во время этих фейерверков я почти всегда ходил от одной клетки к другой и наблюдал за тем, как ведут себя животные при таких необычных обстоятельствах. Даже самые пугливые индийские антилопы, олени и обезьяны никак не реагировали на весь этот грохот и вспышки света; ни одного несчастного случая с животными из-за фейерверков у нас в зоопарке не произошло.
Целесообразность такого поведения в природе в общем-то совершенно ясна. Если молния ударит в какое-нибудь животное, то времени на то, чтобы убежать, у него все равно не остается. Испуг же и паника из-за ударов грома могут причинить только явный ущерб: животные, бегущие не разбирая дороги, налетают и разбиваются о какое-нибудь препятствие или становятся жертвой леопардов. А вот убегать, заслышав треск ломаемого дерева, — целесообразно, потому что этим можно спасти свою жизнь. Ведь всегда должно пройти еще несколько секунд, прежде чем лесной гигант со своей обширной кроной вырвется из переплетения с соседями и рухнет на землю.
Как-то раз пигмеи принесли нам трех чешуйчатых панголинов (ящеров). Это совершенно необычные, почти неправдоподобные существа, которых никогда не увидишь в европейском зоопарке. Когда впервые смотришь на такого панголина, то всегда принимаешь его за рептилию, а еще больше он напоминает огромную еловую шишку, потому что все его тело покрыто такой же чешуей, как обыкновенные еловые шишки. Только у него эти чешуйки — роговые. Панголин умеет сворачиваться в круглый шар, и тогда его даже силой невозможно разогнуть. На Земле уцелело еще семь видов этих древних животных — три в Азии и четыре в Африке. Причем все четыре вида представлены и в конголезских девственных лесах, для которых вообще характерны животные, отличные от тех, которые обычно описываются в книгах об Африке. Здесь собрана вся «древняя Африка», животные с почтенной предысторией и последние, запоздавшие представители прежде широко распространенных на Земле групп животных.
Еще никому не удавалось сохранить панголинам жизнь в неволе. Как правило, через две или в лучшем случае через четыре недели они погибают, даже в африканских зоопарках. Поэтому и у меня не поднялась рука взять этих троих с собой во Франкфурт; я отпустил их с миром — пусть живут.
Панголины питаются термитами и муравьями. Своими твердыми когтями на передних лапах они вскрывают ходы термитников и засовывают туда клейкий длинный язык, к которому и прилипают термиты.
Этот язык — какой-то совершенно невообразимый орган! Трудно даже поверить, что нечто подобное может на самом деле существовать. У одних видов корень языка прикреплен к грудине. У других этот чудовищный язык уходит под диафрагму, тянется поверх кишок в животе, потом, дойдя до таза, заворачивает назад и идет вдоль спины, кончаясь где-то около почек. Иначе такое длинное приспособление не поместилось бы в организме животного!
В сезон, когда черные и рыжие муравьи нескончаемыми колоннами в десятки и сотни тысяч движутся по лесу, для панголинов наступает райская жизнь. Трудиться им тогда не приходится, а достаточно встать возле такой живой ленты и обмакивать в нее свой клейкий язык…
У панголинов нет зубов, зато желудок их выстлан изнутри роговой оболочкой, а выход из желудка снабжен как бы двумя рашпилями, трущимися друг о друга при переваривании пищи. Подобный механизм с легкостью способен перетереть самые твердые хитиновые оболочки в мельчайший порошок. Таким образом, челюсть, для которой во рту из-за огромного языка не осталось места, как бы перемещена в живот. Так что панголин может уютно свернуться калачиком и спать, в то время как его желудок трудится, «разжевывая» проглоченную заживо пищу…
