Глаза Филлис расширились. Марвин посмотрел на меня недоверчиво. Я что, серьезно? Я сказал, что понимаю, как безумно это звучит, но убедил их добросовестно последовать моим инструкциям.
Первые несколько раз, когда Марвин просил Филлис не покидать дом, оба были смущены; это звучало искусственно и нелепо – она месяцами не выходила из дома. Но вскоре смущение сменилось раздражением. Марвин был раздражен тем, что я взял с него обещание повторять эту дурацкую фразу. Филлис знала, что Mapвин следует моим инструкциям, но тоже была раздражена его приказаниями оставаться дома. Через несколько дней она пошла одна в библиотеку, потом за покупками, а на следующей неделе отправилась дальше, чем отваживалась за многие годы.
Я редко прибегаю к таким манипулятивным методам в психотерапии; обычно цена слишком высока – нужно жертвовать подлинностью терапевтического контакта. Но парадокс может быть эффективным в тех случаях, когда терапевтическая основа прочна и предписываемое поведение разрушает смысл симптома. В данном случае агорафобия Филлис была не ее, а их симптомом и служила сохранению супружеского равновесия: Филлис всегда была в распоряжении Марвина; он мог совершать вылазки в мир, обеспечивать их безопасность, но сам чувствовал себя в безопасности, только будучи уверенным, что она всегда ждет его дома.
Была определенная ирония в моем использовании этого приема: экзистенциальный подход и манипулятивный парадокс – довольно странное сочетание. Но здесь последовательность выглядела естественной.
Марвин использовал в своих взаимоотношениях с Филлис те прозрения, которые он получил, столкнувшись с глубинными источниками своего отчаяния. Несмотря на свою растерянность (проявившуюся в сновидениях в виде таких символов, как неспособность перестроить дом среди ночи), он, тем не менее, добился радикальной перестройки своих отношений с женой. Оба – и Марвин, и Филлис – теперь так заботились о росте и существовании друг друга, что могли полноценно сотрудничать в деле искоренения симптома.
Изменение Марвина запустило спираль адаптации: освобожденная от своей ограничивающей роли, Филлис буквально преобразилась за несколько недель и продолжила развивать и укреплять свои изменения в индивидуальной работе с другим терапевтом в следующем году.
Мы с Марвином встретились еще всего несколько раз. Довольный достигнутым прогрессом, он понял, как он выразился, что получил хороший доход от своих инвестиций. Мигрени, которые были причиной его обращения за помощью, больше никогда не возвращались. Хотя у него еще случались колебания настроения (и они по-прежнему зависели от секса), их интенсивность значительно уменьшилась. Марвин считал, что теперь колебания настроения несравнимо меньше, чем все предыдущие двадцать лет.
Я тоже чувствовал удовлетворение от нашей работы. Всегда есть что-то еще, что можно было бы сделать, но в целом мы выполнили гораздо больше, чем я предполагал в начале работы. Тот факт, что мучительные сновидения Марвина прекратились, тоже был благоприятным. Хотя я уже несколько недель больше не получал посланий от сновидца, я по ним не скучал. Марвин и сновидец слились воедино, и я говорил теперь с ними как с одним человеком.
Следующий раз я встретился с Марвином год спустя: я всегда назначаю пациентам встречу через год – как для их пользы, так и в личных познавательных целях. У меня есть привычка проигрывать для пациентов отрывок первой сессии, записанный на магнитофон. Марвин десять минут слушал с большим интересом, потом улыбнулся и сказал:
– Так кто же этот дурень?
У шутки Марвина была серьезная сторона. Наблюдая подобную реакцию у многих пациентов, я начал рассматривать ее как надежный показатель изменений. Фактически Марвин говорил: «Сейчас я другой человек. Я с трудом узнаю того Марвина, которым был год назад. То, что я делал тогда – отказывался взглянуть на свою жизнь, пытался контролировать других или ставить их в неловкое положение, старался потрясти других своим интеллектом, добросовестностью, своими схемами, – все это прошло. Я больше этого не делаю».
Это немалые достижения, они указывают на существенную перестройку личности. Но они столь тонкие по своему характеру, что обычно ускользают от опросников, исследующих результат терапии.
Со своей обычной добросовестностью, Марвин явился с годичным отчетом, в котором обсуждалось и оценивалось достижение целей, поставленных в терапии. Вердикт был смешанным: в некоторых областях ему удалось сохранить изменения, в других он отступил назад. Во-первых, сообщил он мне, у Филлис все хорошо: ее страх выходить из дома значительно уменьшился. Она участвовала в женской терапевтической группе и работала над своим страхом социальных контактов. Возможно, самым потрясающим было ее решение конструктивно бороться со своим смущением по поводу отсутствия образования – она записалась в колледж на несколько отдельных предметов.
А что же Марвин? У него больше не было мигреней. Его колебания настроения сохранились, но были умеренными. Периодически у него случались эпизоды импотенции, но он меньше задумывался об этом, чем раньше. Он изменил свое решение о выходе на пенсию и теперь работал неполный день, но поменял сферу деятельности на более интересную для себя: девелопмент. У них с Филлис по-прежнему очень хорошие отношения, но иногда он чувствовал себя заброшенным и обиженным из-за ее новой деятельности.
А что мой старый друг, сновидец? Что с ним стало? Было ли у него сообщение для меня? Хотя ночные кошмары и яркие сны у Марвина больше не повторялись, он знал, что бормочет во сне. В ночь накануне нашей встречи он увидел короткий и очень загадочный сон. Казалось, сон пытается ему что-то сказать. Возможно, предположил он, я смогу понять его.
Моя жена передо мной. Она раздета и стоит, расставив ноги. Я смотрю вдаль через треугольник, образованный ее ногами. Но все, что мне удается увидеть, далеко-далеко, у самого горизонта, – это лицо моей матери.
Мое последнее послание от сновидца:
«Мое зрение ограничено женщинами, существующими в моей жизни и в моем воображении. Тем не менее я все еще могу видеть на большом расстоянии. Возможно, этого достаточно».
Послесловие
Перечитывая «Палача любви» в восьмидесятилетнем возрасте
Когда я согласился написать эпилог к «Палачу любви», я и не подозревал, какое эмоциональное приключение мне предстоит. Я написал эту книгу двадцать пять лет назад, и с тех пор ни разу не перечитывал ее целиком. Взгляд назад, на того себя, который писал эту книгу, увлек и тронул меня до глубины души, но также неприятно удивил и привел в уныние. Приступ гордости, который я испытал вначале, быстро сдулся: «Этот парень пишет гораздо лучше, чем умею я».
Сначала я думал, что встречусь с собой в очень молодом возрасте, но простая арифметика показала, что я был далеко не юнцом, когда написал эту книгу: мне было уже за пятьдесят! Это очень удивило меня, ведь автор кажется таким молодым, энергичным, часто несдержанным и неглубоким. И непомерно активным: часто он с тараном бросается на защиту пациента! Как бы я хотел стать его супервизором и угомонить его.
Но есть и многое, что мне очень нравится в себе тогдашнем. Мне нравится, как он избегал диагнозов и распределений по категориям. Он вел себя так, как будто он впервые сталкивался с каждым конкретным набором жалоб и личностных особенностей, как будто он по-настоящему верил, что каждый индивид уникален и требует уникального терапевтического подхода. И мне понравилась его готовность выносить неопределенность и решать трудоемкую задачу создания разной терапии для каждого пациента. Мне жалко его, когда он испытывает затруднения в ходе каждого терапевтического случая. Ему не хватает уверенности, которую дает развитая научная школа, родного профессионального гнезда со всеохватывающей объяснительной системой, как фрейдизм, юнгианство, лаканизм, адлерианство или когнитивно-бихевиоральная терапия. Но я очень доволен, что он никогда не верил, будто знает то, что постичь нельзя.
И какая смелость. Степень его откровенности двадцать пять лет назад не вписывалась ни в какие рамки и вызывала дрожь у большинства терапевтов. И вызывает дрожь до сих пор. Меня самого она шокировала. Как он осмелился выставить на всеобщее обозрение так много моего личного? Мой тайник с любовными письмами, мой маниакальный стиль работы, мое непростительно жестокое, осуждающее отношение к полным людям, моя любовная одержимость, которая не позволила мне по-настоящему быть вместе с семьей во время отпуска на пляже. Несмотря на такое его поведение, я горжусь тем, что он не оставлял никаких препятствий на пути подлинной терапевтической встречи. Сегодня я поступил бы точно так же. Я до сих пор убежден в том, что разумная откровенность терапевта облегчает процесс терапии.
