– Помогай нам Богородица, чтоб буры все как надо поняли… А-а-а!!! Да что ж это такое, черт возьми! – заорал он, когда снаряд, прилетевший с британской стороны, грохнул по борту одного из вагонов. – Не те, так эти пришибут. Механик! Ходу давай, ходу!
Через десять минут и еще три попадания бронепоезд въехал в ложбинку между холмами, но уже на позициях буров, и, сбавив ход, постепенно остановился. Арсенин сдвинул дверцу в сторону и устало вздохнул – вокруг паровоза стояло не менее полусотни человек, держащих его под прицелом винтовок.
– Не стреляйте! – изо всех сил выкрикнул Арсенин. – Мы друзья! В первом вагоне один из ваших лежит, он вам все объяснит.
Дождавшись, когда несколько человек осторожно вынесут шипящего от боли, но довольно скалящегося Ван Бателаана, капитан устало присел на пол будки. По крайней мере, одно дело сделано и теперь можно и отдохнуть.
Из дневника Олега Строкина
Декабрь 1899 года. Претория
Мне снятся собаки, мне снятся звери,Мне снится, что твари, с глазами как лампы,Вцепились мне в крылья у самого неба,И я рухнул нелепо, как падший ангел…
Вот только не похож я на ангела, и никто не похож: ни Дато, ни Арсенин, ни Коля. Никто. Даже на падшего ангела. Одно хорошо – до демонов тоже не опустились. По крайней мере, пока. Последнее время я живу как в тумане, на автомате: ем, сплю, куда-то иду, что-то говорю. Создаю видимость адекватного восприятия реальности и никто (даже Дато) не подозревает, как мне хреново. Сломалось во мне что-то.
Все началось той жуткой ночью, когда мы вызволяли Арсенина из полицейского участка. Нет, идя следом за Туташхиа и Корено, я четко осознавал, что охрану придется перебить, но как-то это не по-взаправдашнему представлялось, как в кино или компьютерной игрушке, что ли: зашли, постреляли, ушли. Можно даже без спецэффектов. А в участке нас встретили не нарисованные вороги, а живые люди. От них пахло пивом, табаком, потом, страхом – жизнью. А потом Дато попросил Корено застрелить полицейского. И тот застрелил. Буднично. Равнодушно. Походя. И завоняло смертью. Мне и до этого доводилось видеть, как убивают: вспомнить хотя бы нашу первую встречу с Туташхиа, но там все воспринималось по-другому. Суровая необходимость, и точка. Здесь вроде бы тоже без убийства не обойтись, но вот эта обыденность… Трах-бах – и нету человека, а убийца задорно ухмыляется над трупом. И я сам трясусь и радуюсь, что не меня попросили выстрелить… Ох, до чего же паскудно-то… И непонятно, от чего хреново – от собственного страха или от презрения. К себе.
Помню, как в школе и в институте мы дружно кляли моральные терзания Раскольникова: «Тварь я дрожащая или право имею?» Осуждали и презирали. А теперь я этого студента с топором ой как понимаю. Вроде бы все предельно ясно: встав на тропу войны, я получил вполне законную, точнее узаконенную, лицензию на убийство, вот только на деле я до сих пор не признаю за собой права распоряжаться чужой, пусть даже вражеской, жизнью. А сваливать ответственность за происходящее на друзей – не могу и не хочу. Странно, а раньше мог и особых угрызений совести при этом не испытывал… Определенно – меняюсь. Вот только в какую сторону? Еще недавно мне казалось, что в лучшую: меня заслуженно уважал экипаж – сотня видавших виды мужиков, и когда на «Одиссей» напали пираты, Галактион, не раздумывая и не опасаясь, что подведу, потянул меня за собой – драться. Одному и впрямь здорово досталось: мы с коком его кипятком окатили. Правда, потом на палубу с кнутом в руках вышел Дато и выпорол корсаров, как учитель нерадивых учеников (несбыточная мечта любого преподавателя). Когда мы экватор перешли, так со мной вообще чуть не полкоманды побратались! И даже когда англичане арестовали наш пароходик (еще один черный день), люди шли ко мне (ко мне!) за поддержкой. А теперь я смотрю на себя и уже не знаю, кто я и что, решаю извечную дилемму: тварь я дрожащая или?..
Над этим вопросом я ломаю голову давно, все время, пока мы пробирались от Дурбана в Трансвааль, и до сих пор, но так и не нашел ответа. Я вспоминаю, как вел себя во время странствия, и не помню. Единственно, что врезалось в память – это с каким равнодушием я смотрел, как Дато и Коля убивают английских часовых, когда мы угоняли бронепоезд. Так, может, это то, чего я боюсь, – равнодушия?
Это мы уже проходили. И пусть я был равнодушен к самому себе и своей судьбе, это ничуть не лучше равнодушия к чужим судьбам. Радует только то, что этого пока нет. Пусть даже через призму убийства, но я вижу людей, а не безжизненные манекены. Вот только я хорошо понимаю, что однажды какой-нибудь не манекен, воспользовавшись моей толерантностью, может убить Дато, Колю, да вообще – кого угодно. И в такие моменты мне жутко хочется научиться видеть сквозь прорезь прицела не врагов, не абстрактные людские фигуры, а черные круги мишени. Но надеюсь, мне удастся этого избежать. Завтра нас ждет Пауль Крюгер, и даст бог, он поможет покончить с серией злосчастий, которые кто-нибудь по недоумию назовет приключениями. Так хочется отсюда убраться – сил нет. Но станет ли мне от этого легче, не знаю. Ведь с завершением африканской опупеи жизнь не закончится, и проблема выбора встанет предо мною снова. Пусть мне придется выбирать между чем-то другим, но придется. И что я выберу? Не знаю. Уверен в одном: стоит, исключив старушку-процентщицу, решить дилемму Раскольникова, все встанет на свои места. Когда я решу ее – неизвестно, но решу обязательно. Потому что по-другому уже нельзя, да и сам я не могу по-другому, даже если рухну нелепо, как падший ангел.
Вот только ангелы здесь не водятся.
15 декабря 1899 года. Претория. Двор резиденции Президента Южно-Африканской республики
– А все же как их президент на обезьяну похож! – удивленно всплеснул руками Троцкий. – Я в книжке картинку видел, написано «орангутанг», ну вылитый дядюшка Поль!
– А вы не считаете, Лев, – улыбнулся Арсенин, – что называть первое лицо хоть небольшой, но все же страны дядюшкой чересчур либерально?
– Да что вы, Всеслав Романович! – продолжал восторженно вопить Троцкий. – После того как он пообещал нас до Каира доставить, а там и до Одессы помочь добраться, я его и батюшкой величать готов! Это ж сколько мытарств мы вынесли, ума не приложить! Но ничего! Еще неделька-другая, ну, месяц от силы, и мы дома будем!
– Боюсь, мне придется слегка остудить ваши восторги, юноша, – проворчал Арсенин, настороженно вглядываясь в фигуру Кочеткова, целенаправленно двигающегося в сторону компании русских моряков. – Сдается мне, что ничего еще не закончилось, и все, что мы пережили, это только первый из рассказов о Маугли…
Примечания
1
Разрази его гром (польск.).
2
Салат из яиц и лука.
3
Голубцы мясные.
4
Суп фасолевый.
5
Многослойные блинчики.
6
Сладкое, пряное блюдо из мацы и пряностей.
7
Видные деятели анархистского движения.
8
Черкеска.
9
Сорочка с воротником-стойкой.
10
Грузинский вариант слова абрек.
11
Друг.
12
Это невозможно.
13
Добрый вечер.
14
6,1 литра.
15
Лев Троцкий.
16
Танец с кинжалами.
17
Нет (швед.).
18
«Ш а р и к и» – жаргонное прозвище мальчишек, выполнявших черновую работу в порту. «В к о т л ы г о н я е т» – заставляет работать кочегарами в котельной.
19
Прозвище полицейских.
20
Парень (грузинский).
21
От блатного выражения «купить плеть» – бежать из тюрьмы.
22
Здравствуйте.
23
Как поживаете?
24
Это действительно так.
25
Непереводимое ругательство.
26
К у р у ш – мелкая монета 1/100 лиры или пара.
27
3,1 литра.
28
Побочный продукт коксования угля.
29
Осенний праздник в Греции.
30
Черт, дьявол (турец.).
31
Бог тебя накажет! (турец.)
32
Ишачий выродок! (турец.)
33
Оторвем этому русскому голову! (англ.)
34
Самоназвание языка матабеле.
35
Тайное святилище гепарда, как божества.
36
Чужак на исиндебеле.
37
Священник, жрец на исиндебеле.
