— Как бы то ни было, еще раз спасибо! — Он машет газетой над головой и поворачивает обратно.
Дорис с Элом стоят у лестницы, руки сложены на груди, на лицах написано беспокойство. Эл отдышался, но все еще опирается на железные перила.
Джастин убирает газету под мышку, оправляет на себе одежду, стараясь выглядеть респектабельно. Засовывает руку в карман и не торопясь направляется к дому. Нащупав листок бумаги, он достает его и быстро читает, потом комкает и бросает в мусорный контейнер. Он действительно спас чью-то жизнь, а теперь пора сосредоточиться на других делах. Он идет домой, пытаясь выглядеть как можно более величественно.
В глубине контейнера, под рулонами старых, истертых, вонючих ковров, обломками черепицы, банками из-под краски и листами гипсокартона, в старой ванне лежу я и слушаю, как стихают голоса и наконец закрывается дверь в квартиру.
Рядом со мной приземляется бумажный комок, я тянусь за ним и плечом сбиваю двуногую табуретку, которая свалилась на меня, когда я нырнула в контейнер. Я нашариваю комок бумаги и разворачиваю его, разглаживаю края. Мое сердце снова заходится в ритме румбы, когда я вижу свое имя, папин адрес и телефон, нацарапанные на бумажке.
Глава тридцать вторая
Где ты пропадала? Что с тобой стряслось, Грейси? — Джойс, — только и говорю я, влетая в гостиничный номер, запыхавшаяся, перепачканная краской и пылью. — Некогда рассказывать. — Я ношусь по комнате, кидаю вещи в сумку, достаю сменную одежду и пробегаю мимо сидящего на кровати папы, чтобы попасть в ванную.
— Я звонил тебе на мобильник! — кричит папа.
— Да? Я не слышала звонка, — прыгая на одной ноге, я пытаюсь влезть в джинсы и одновременно чищу зубы.
Я слышу, как он что-то бормочет, но не понимаю ни слова.
— Ничего не слышу, я чищу зубы!
Наступает тишина, пока я не возвращаюсь в комнату, где он продолжает с того места, на котором замолчал пять минут назад:
— Потому что, когда я набрал номер, мобильный зазвонил здесь, в комнате. Он лежал на твоей подушке. Как шоколадка, которые оставляют здесь эти милые женщины.
— А, понятно. — Я перепрыгиваю через его ноги, чтобы добраться до туалетного столика и подкраситься.
— Я волновался за тебя, — тихо говорит он.
— Не стоило, — прыгая в одном ботинке, я ищу второй по всему номеру.
— Тогда я позвонил администратору, чтобы спросить, не знают ли они, где ты.
— Да? — отчаявшись найти ботинок, я пытаюсь надеть сережки.
Из- за истории с Джастином я так разволновалась, что пальцы меня не слушаются. Замочек от одной из сережек падает на пол. Я опускаюсь на колени, чтобы его отыскать.
— Так что я прошелся по улице, проверил все магазины, куда ты обычно заходишь, расспрашивал людей, не видели ли они тебя.
— Правда? — рассеянно откликаюсь я, ползая по полу и чувствуя, как сквозь джинсы колется ковер.
— Да, — тихо отвечает он.
— Ага! Нашла! — Замочек отыскался у туалетного столика, рядом с корзинкой для мусора. — Где же, черт побери, мой ботинок?
— И по дороге, — продолжает он, и я сдерживаю раздражение, — я встретил полицейского и рассказал ему, что очень волнуюсь за тебя, а он проводил меня до отеля и велел ждать тебя здесь и позвонить ему по этому номеру, если ты не вернешься в течение двадцати четырех часов.
— О, как мило с его стороны. — Продолжая поиски ботинка, я открываю шкаф и вижу, что в нем еще полно папиной одежды. — Папа! — вскрикиваю я. — Ты забыл свой второй костюм. И свой хороший свитер!
Я смотрю на него в первый раз с тех пор, как вошла в номер, и только сейчас замечаю, какой он бледный.
Каким старым он кажется в этом новом бездушном гостиничном номере. В костюме-тройке он сидит на краешке своей односпальной кровати, рядом лежит кепка, а на полу стоит собранный — или наполовину собранный — чемодан. В одной руке фотография мамы, в другой — карточка, которую дал ему полицейский. Пальцы дрожат, покрасневшие глаза слезятся.
— Папа, — спрашиваю я, начиная паниковать, — ты в порядке?
— Я волновался, — повторяет он тонким голосом, которого я не замечала с той минуты, как вошла п номер. Он с трудом сглатывает. — Я не знал, где ты.
— Я навещала друга, — мягко говорю я, присаживаясь рядом с ним.
— Пока здесь твой друг волновался. — Он смотрит на меня со слабой улыбкой, и я поражаюсь, до чего он хрупкий. Он выглядит совсем старым. От его привычного веселья не осталось и следа. Улыбка быстро тает, а дрожащие руки, обычно такие твердые, прячут фотографию мамы и карточку полицейского обратно и карман.
Я смотрю на чемодан:
— Ты сам его собрал?
— Попытался. Думал, что взял все. — Он в смущении отворачивается от открытого шкафа.
— Ладно, давай посмотрим, что у нас там. — И слышу собственный голос и пугаюсь, оттого что говорю с ним, как с ребенком.
— Мы не опаздываем? — спрашивает он. Так тихо, что я стараюсь понизить голос, чтобы не сделать ему больно.
— Нет. — К глазам подступают слезы, и голос звучит резче, чем мне хотелось. — У нас полно времени, папа.
Я кладу его чемодан на кровать и отворачиваюсь, чтобы не дать этим слезам пролиться. Обыденность, повседневность — вот что помогает нам продолжать жить. Насколько же на самом деле необычна обыденность, которую все мы, здравомыслящие люди, используем, чтобы брести вперед.
Открыв чемодан, я окончательно теряю самообладание. Но продолжаю говорить, словно нелепая мамаша из пригорода в телешоу шестидесятых, повторяющая, как заведенная, что все просто чудесно и шикарно. Я говорю «о господи» и «черт побери», роясь в чемодане, где царит полный хаос, хотя чему тут удивляться — папа в жизни не собирался сам. Наверное, меня сбивает с толку, что и в семьдесят пять лет, через десять лет после смерти жены, он так этому и не научился. А может, моя отлучка на несколько часов выбила его из колеи. Мой большой и крепкий как скала отец не может справиться с таким простым делом. Вместо этого он сидит на краешке кровати и вертит кепку в узловатых руках, старческие пятна на коже напоминают шкуру жирафа, пальцы трясутся, будто он играет на невидимой клавиатуре, вызывая у меня в голове вибрато.
Видно, что вещи пытались сложить, но из этого ничего не вышло, и они валяются в беспорядке, скомканные, словно их собирал ребенок. Я нахожу свой ботинок, он завернут в полотенце из ванной. Молча достаю и надеваю его, как ни в чем не бывало. Полотенце отправляется на свое место. Я складываю все сначала. Папино грязное белье, носки, пижаму, майки, туалетные принадлежности. Отворачиваюсь, чтобы достать его одежду из шкафа, и глубоко вздыхаю:
