О Мусе все заботятся, ее окружают молодые родственницы: жена Павла, Нини, ее сестра и
Дина. Но купаться они ходят тайком, потому что боятся, что Муся увяжется за ними. А ей
нельзя простужаться, всем известно, что у нее чахотка. Поэтому, когда она собирается
писать с натуры, во дворе тут же строят беседку, а на ее деревянный пол постилают
солому.
Праздники следуют в имении один за другим. Кавалеры окружают ее с утра до вечера. Но
нет достойного. Правда, у соседа, несметно богатого Кочубея, два взрослых, неженатых
сына, но как назло, их нет в родных пенатах. К Башкирцевым в имение собираются
местные крестьянки, разглядывают ее, обнимают, желают хорошего мужа. В зале
устраивают танцы, приглашая военную музыку, которая играет за обедом и вечером на
балконе.
Но ее мало что радует, глухота усиливается, приметы предвещают скорую смерть:
разбивается зеркало, зажигают одновременно по три свечи.
“Неужели я умру? Бывают минуты, когда я холодею при этой мысли. Но я верю в Бога, мне не так страшно, хотя... я очень хочу жить. Или я ослепну; это было бы то же самое, так
как я лишила бы себя жизни... Но что же ожидает нас там? Не все ли равно? Избегаешь во
всяком случае знакомых страданий. Или, может быть, я совершенно оглохну? Я пишу это с
озлоблением... Боже мой, но я не могу даже молиться, как в былое время. Если это
означает смерть кого-нибудь близкого... Отца! Но если мама? Я никогда не могла бы
утешиться, что была резка с нею”. (Запись от 27 июня 1881 года.)
Россия вообще ее не радует, она не находит здесь деликатности (Ишь, чего захотела!), нравственности и скромности. В России никто ничего не боится, даже духовника, что в
провинциальной Франции невозможно было бы представить. Здесь не боятся ни старой
бабушки, ни тетушки, никого... Женятся по любви и очень легко увозят невест, как это
сделал ее родной брат.
Да и о какой нравственности можно говорить, если родственники, что Башкирцевы, что
Бабанины, одна шатья-братья, за обедом обсуждают тянущееся более десяти лет дело ее
матери и тетки, и сама Мария предлагает дать взятку в пятнадцать тысяч судье, который
это дело ведет. Интересно, из чего она исчислила сумму взятки? Но дядя Александр, ловкач и хитрован, уже устроил все по-другому. Его слуга, втеревшись в доверие судьи и
поставляя ему девочек (как тут не вспомнить генерального прокурора России Скуратова!), подпаивает судью и подсовывает ему на подпись компрометирующие письма. Далее
следует элементарный шантаж и вещественные доказательства, какие, видимо, все-таки
были, из дела судьей изымаются. Процесс прекращен. Цель оправдывает средства.
Публика рукоплещет. Мария, разумеется, не ропщет, - она счастлива, ведь сама она плоть
от плоти этого общества:
“Наконец, мама, обвиняемая в том, что воспользовалась доверием мужчины и почти силой
заставила его жениться на своей сестре, мама - основная обвиняемая, выйдет чистой из
“тюрьмы” через двенадцать лет. Дело называлось: “Попытка завладения обманным
способом состоянием г-на Романова”... Через десять лет сплетен и клеветы, все наконец
стали невиновными. Но кто возместит тот моральный ущерб, который причинило это
ужасное дело?” (Неизданное, запись от 18 июля 1881 года.)
Теперь прочь отсюда, ничто больше не держит, тетино состояние сохранено, и так хочется
обратно в Париж, на прогулки в Булонский лес, в мастерскую Жулиана, к своим. Но
сперва надо посетить Лавру в Киеве, матери городов русских, куда стекаются паломники
со всех концов России, помолиться. Может быть, Господь Бог вдохновит доктора, который
поможет ей. Она мечтает хотя об этом.
Она пешком идет в Лавру вместе со всеми богомольцами. В руках у каждого свечка - в
пещерах темно. Они тесны, низки и сыры. Вся семья горячо молится за нее: мать, отец и
Дина. Монах показывает гробы с телами святых.
“Святой Иван был погребен заживо стоя, только голова и плечи его оставались наружу. Так
он и умер, а потом его одели, как и всех остальных, а потом стали поклоняться. Это
производит чрезвычайно устрашающее впечатление. В некоторых гробах монахи лежат
по-двое. ( Вероятно, при жизни были любовниками – авт.) Все они одеревенелые и
прямые, у всех руки сложены на груди, только у одного согнута нога и поднято колено, это
ужасно... У меня перевернулась душа, когда я увидела столько мертвецов, да еще в
открытых гробах. Но я похолодела еще больше, когда увидела маленькие окошки, через
которые время от времени подавали еду добровольно замуровавшим себя. Многие из них
прожили так и двадцать, и тридцать лет”. ( Неизданное, запись от 21 июля 1881 года.) Запись, описывающая посещение Киево-Печерской Лавры, сильно сокращена. Непонятно, почему это сделано. Ужасающе-протокольная запись. Здесь, в холодных пещерах, она
почувствовала сильную боль в правом легком, сначала ей показалось, что это всего лишь
от пронизывающего холода и сырости, но с тех пор боль стала повторяться всякий день и
порой с такой силой, что становилось трудно дышать.
По приезде в Париж она узнает от доктора, что не только правое легкое повреждено, но и
левое тронуто. Чахотка прогрессирует.
К тому же она посещает свою бывшую гувернантку мадемуазель Колиньон, которая при
смерти. У нее, как и у другой ее гувернантки, мадемуазель Брэн, умершей в Крыму, все та
же чахотка. Так что Марии было от кого заразиться.
Мусю поражает, как изменилась ее гувернантка, это сама смерть. В комнате крепкий запах
бульона, который дают больным. Мусю потом преследует этот запах. Она, естественно, думает о себе:
“Представляете ли вы себе меня слабой, худой, бледной, умирающей, мертвой?
Не ужасно ли, что все это так? По крайней мере, умирая молодою, внушаешь сострадание
всем другим. Я сама расстраиваюсь, думая о своей смерти. Нет, это кажется невозможным.
Ницца, пятнадцать лет, три Грации, Одиффре, Рим, безумства в Неаполе, Лардерель,
живопись, честолюбие, неслыханные надежды - и все для того, чтобы окончить гробом, не
получив ничего, даже не испытав любви!” (Запись от 26 июля 1881 года.)
В опубликованной записи выкинуты имена Одиффре и Лардереля, как они выкинуты и из
всего дневника, а между тем, они в перечислении объясняют, например, что за “безумства”
были в Неаполе. Конкретные безумства, с графом Лардерелем, игра с репутацией, а не
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
