Читаем без скачивания Сумрак в конце туннеля - Андрей Гребенщиков

— В древности так и было. Принцип талиона: око за око. Но цивилизованные люди от него отказались. Только беспристрастный суд может определить меру наказания. Поэтому и нужны присяжные, свидетели… Ведь один человек может ошибаться, особенно, если задеты его чувства. И, в любом случае, разве смерть врага не достаточное наказание ему и награда тебе?.. Вот, знаешь ли, была легенда о драконе, который терроризировал целую страну. Убить его можно было, только вырвав сердце. Множество смельчаков пытались это сделать, но ни один не смог вернуться из логова, где обитало чудовище. Однажды в жертву дракону взяли деревенскую девочку, и ее брат пошел мстить. У него не было настоящего меча, а только деревянный, который он сделал из сосны. И все же произошло чудо, он сумел победить дракона. Да только, вырывая ему сердце, сам испачкался в ядовитой крови и, отравленный, вскоре превратился в монстра.

Степан, конечно, понимал, что стояло за этим разговором, и старался быть максимально осторожным.

— Разве враг не должен чувствовать, что умирает? Я бы не отказался вырвать кое-кому живьем сердце…

— Нет, не говори так, даже в шутку! — воскликнул Степан. — Есть вещи, сделав которые, ты потеряешь право называться человеком.

— Ну ладно, ладно. Если ты так против пыток, хотя эти сволочи именно того и заслуживают, тогда выход один: отправить их за герму без противогазов, оружия, босиком, — сказал Август, криво улыбнувшись.

— Дело не в том, что я против пыток или «за». Просто нельзя вставать на одну доску с отъявленными преступниками, — ответил Степан. — Если ты берешь на себя руководство людьми, то справедливость должна быть для всех. И еще запомни: когда человек переполняет чашу зла, она выливается на него.

— Ой, ну вот только не надо этой зауми! — поморщился Август. — И так все понятно. Значит, если, — а вернее, когда — Дружинин попадется мне, он отправится голым наверх. Договорились?

А через несколько дней диггер обнаружил листок, будто забытый на столе.

Если мальчику страшно, мальчик поборет страх.Он сумеет, поскольку помнит лицо отца.И не брат ему черт, и смерть ему не сестра.Мальчик слезы проглотит, он выдержит до конца.Там, где черные тени и красные угли глаз,Где кошмары становятся явью, а явь — бедой,Мальчик не растеряется — мальчик не в первый разС этой нечистью жуткой вступает в неравный бой.

Прочитав это строчки, Степан удивился их зрелости. Он не умел писать стихи, и, сколько себя помнил, рифмы были для него, как тайна за семью печатями, но тут вдруг в голову пришли слова, которые он приписал внизу:

И, сжимая руками свой верный сосновый меч,Шмыгнув носом, парнишка сделает первый шаг.Так уж вышло, что именно он должен мир беречьОт ужасного зла, что скрывает его душа. [4]

Оставив листок лежать там, где нашел, и ничуть не удивившись, когда тот бесследно исчез, Степан долго еще чувствовал в душе горький осадок, догадываясь, что не смог пробиться через защитные оболочки, которыми Август окружил свое сердце.

Оказавшись возле не изменившегося за эти годы знакомого поворота в туннельчик без рельсов, диггер пришел в себя и огляделся. В нескольких метрах возле зажженного фонаря, бросающего узкий луч, который рассеивал бархатную темноту, молча сидели два бойца. Увидев Степана, один из них поднялся и, подойдя вплотную, почти шепотом сказал:

— Греби отсюда. Нечего тут…

— Начальник Пресни там?

Неизвестно, каков был бы ответ, но тишину разорвал крик, в котором пульсировала боль.

— Нельзя туда. Говорю же, нельзя… — боец пытался поймать диггера за рукав, но отступил, увидев его помертвевшее лицо.

Адское дежавю захватило Степана, когда он толкнул створку незапертой двери. На полу виднелись лужицы рвоты и сгустки крови, а стоны отражались от забрызганных кровью стен темноватой каморки и возвращались в центр, к телу, привязанному к перекладинам, сбитым наподобие креста. Возле стены, на полу, как сломанная кукла, скорчилась маленькая неподвижная фигурка.

— …будь ты проклят!.. Ребенка за что… мучаешь? — донесся из каморки придушенный всхлип.

— Да я еще даже не начинал. Ха! Дружинин, ты до сих пор еще ничего не понял? Шесть лет каждую ночь ты мне на этом месте снился, — с холодным равнодушием произнес кто-то, неразличимый в полумраке комнаты. — Про дочь твою, признаюсь, узнал недавно. Это меня очень порадовало, что у тебя дочка есть. Посмотри на нее в последний раз. Потому что завтра она на Чеховскую поедет, в гости к тамошнему начальнику.

Репутация извращенца, садиста и педофила прочно закрепилась за одним из фашистских лидеров — именем Маркуса Карди в Метро пугали не только детей.

— Отпусти… ее… умоляю! — захлебываясь, скулил распятый.

— А ты сестру мою отпустил?..

Степану казалось, что он висит в невообразимой высоте, ухватившись за последнее звено цепи, а оно предательски выскальзывает из пальцев, и вот уже отчаяние, как тяжелая вода, смыкается над головой. Ему хотелось ослепнуть, чтобы не видеть, лишиться слуха, чтобы ни один звук не просочился в уши, он не хотел узнавать этот голос, но слова безжалостно вонзались в него:

— Ты еще помнишь, паскуда, что с ней сделал? Помнишь?

— Прости… прости…

— Простить? — с любопытством осведомился палач. — А ты скольких в своей жизни прощал? Хоть одного назовешь?

— Делай со мной, что хочешь, только дочку пожалей, отпусти… Ведь она не виновата. Ну, убей меня!

— Убью, не сомневайся.

Человек нагнулся и рывком подхватил с пола ребенка, безжизненно обвисшего в его руках, потом прошел мимо распятого, резко пнув того коленом под дых, и повернулся к двери. Прямо в глаза Степану смотрел его названый сын.

— Почему ты здесь? — удивленно нахмурился Август, но тут же лицо его исказилось гримасой яростного ожесточения. — Я же приказал никого не пускать! Нечего за мной шпионить! Слышишь! Немедленно уезжай назад!

Прижимая к груди тело ребенка, Степан уходил в спасительную темноту длинного коридора. Впервые в жизни его удивительная способность дала сбой: лицо Августа с пробитым пулей дум-дум лбом начисто стерлось из памяти, и диггер с удивлением ощущал рифленую рукоять пистолета, непонятно зачем зажатую в ладони…

Павел Старовойтов

Весенний ренессанс

bookZ.ru collection

Это случилось вчера. Автоматические запоры пришли в движение, засовы вжали свои цилиндрические языки, и громада герметичной заслонки медленно уползла в потолок. Затхлость, духота замкнутого пространства ушли, убрались напуганные теплыми весенними сквозняками.

Весна…

Когда-то давно я с нетерпением ждал этого времени года. Даже сейчас, кажется, помню его на вкус.

Раскрывшаяся фрамуга больно толкнула руку в глубь комнаты, шторы заколыхались, лицо тут же обдал о порывом свежего юного воздуха.

Пыльная сетка, до сих пор так просто не пропускающая жужжащих гостей разного калибра, оказалась не в состоянии сдержать частички спорящих за окном звуков. В считанные секунды комнату наводнили детские голоса, фырчанье мусоровоза и настойчиво-жалостливый писк качелей, грубо сварганенных кем-то из металлических труб. Гудение трансформаторной будки, столь раздражающее в темное время суток, перекрикивание теток у подъезда, а также поминание путан на покрытой жестким искусственным озеленением футбольной площадке — через все это настырно пробивались монотонные песни бронзового гиганта, вяло болтающего языком на колокольне далекого белоснежного здания с блестящим ярким колпаком вместо крыши…

Тепло-пыльно — на улице, легко-задорно — на душе. Девушки сбросили ненавистные квадратные куртки и теперь щеголяли почти «в чем мать родила». Красотааааа…

Кра-со-та.

Наверное, раньше сказал бы я именно так, но после двадцати лет заточения…

— Миша!

По мою душу пришли. Волна воспоминаний ушла так же быстро, как появилась.

— Мишаня! — раздалось уже ближе.

В комнату вошла немолодая, но все еще привлекательная женщина.

Серые волнистые пряди ломаными ручьями секущихся струй разбивались о чересчур острые, голые плечи. Курносый носик, полуприкрытые, не увеличенные косметическим карандашом, глаза… Нюрка.

Вообще, без восполняемых макияжных подвод, лица обитательниц Бункера поблекли, стали более человечными, настоящими. Мне вообще не нравилось, когда краска ложилась на нежную женскую кожу. Даже чуть-чуть. Ну и что, что природа наделила самцов большей внешней выразительностью, а самок оставила в тени. Задача-то у каждого своя, против этого не попрешь, а вот зачем специально кожу портить, старить и мазать всякой пакостью, это вопрос. Не лицо, а маска стослойная. Цирк, честное слово! Такое ощущение, что пудра и тени (трупные пятна на мертвом лице) больше наносятся для себя и окружающих соперниц, нежели для привлечения мужчин (нам краска не нужна, нам нужно тело).