года. Именно тогда знаки и символы европейской политической культуры начали свою безудержную и бессмысленную пляску под музыку российских эмоций. Тем самым некое подобие коммуникативного разума, навязываемого прежней «отеческой» системой, была разрушено: теперь у каждого была своя истина в собственном кармане. Результат был налицо: революционеры воевали с революционерами во имя тотального освобождения от былой безнадежности. В низах каждый также находил своего врага. А потому победу мог одержать лишь тот, кто готов был во имя своей личной правды, раздувшейся до «классовой справедливости», готов был уничтожить всех чужих. К решению этой задачи лучше других были подготовлены большевики, готовые, помимо прочего, оседлать стихию русского бунта.
Готовность разрушить до основания старый мир по-своему проявила себя и в крестьянской среде. Случалось, что сожжение барских усадеб превращалось в настоящий праздник, сопровождаемый искренним весельем. Радовались женщины и дети. Пожарных со смехом отгоняли. Представители старой культуры воспринимали происходящее как разгул бесовщины. 27 февраля 1918 года газета «Знамя Христа» сообщала:
Жизнь ткет кошмарные узоры. В одном месте из храма выносят престол и вокруг него под звуки гармоники устраивают пьяный пляс. В другом месте на грабежи ходят в священнических рясах, в третьем, наконец, сжигают иконостас, престол, облачения, и из алтаря устраивают непотребное место.
М. Горький пытался найти этому историческое объяснение. Пролетарский писатель уверял, что «мы, Русь – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь – ядовитое наследие татарского и крепостного ига…». В «самокритичных» объяснениях не было недостатка. Ю. Мартов отказывался признавать за революцией пролетарское содержание. Он писал в Швейцарию: «Над всем тяготеет ощущение чрезвычайной „временности“ всего, что совершается. Такое у всех чувство, что все это революционное великолепие – на песке, что не сегодня-завтра что-то новое будет в России – то ли поворот крутой назад, то ли красный террор каких-нибудь полков, считающих себя большевистскими, но на деле настроенных пугачевски». Бунин вспоминал о «воровском шатании», столь «излюбленном Русью с незапамятных времен, в охоте к разбойничьей, вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч отбившихся, отвыкших от дому, от работы, и всячески развращенных людей». Казалось, проснулась та самая необузданная Русь диких степей, которую в течение столетий безуспешно пыталось укротить государство. Между тем «отеческая» власть не могла рано или поздно не спровоцировать «детской» разнузданности.
Некоторые интеллигентные противники большевиков, казалось, готовили почву для отступления перед неизбежным. 6 ноября в «Утре России» Н. В. Устрялов (будущий колчаковский пропагандист) утверждал, что сила большевистских демагогов «призрачная». Из этого делался вывод, что нынешняя революция – «не политическая, не буржуазная, не социалистическая», а «биологическая». Он был отчасти прав: историки до сих пор не могут понять, как Великая российская революция зародилась вовсе не там, где ее ожидали ученые мужи. Она выросла в глубинах народной души из нежелания терпеть то безнадежное состояние, в котором ее десятилетиями, если не столетиями, удерживала «отеческая» власть. Отсюда те «непонятные» дикие эмоции, которые сотрясали Россию в 1917 году.
Некоторых победа большевизма словно завораживала. «Жестокость страшна, но в ней есть сила и обещание», – так комментировал это Л. Андреев. В ноябре 1917 года ряд антибольшевистских газет опубликовал «открытое письмо» студента Л. Резцова с характерным подзаголовком – «Вопль отчаяния». Автор заявлял следующее:
Месяца два тому назад я записался в студенческую фракцию партии народной свободы… Во время октябрьско-ноябрьских событий (боев в Москве. – В. Б.) я всей душой стоял на стороне белой гвардии… Теперь… я, будучи принципиальным противником большевизма, выписываюсь из партии народной свободы… Россия в тупике, и единственный выход… – в большевизме.
В доказательство правильности своей позиции автор приводил запущенное еще в дореволюционные времена В. А. Маклаковым сравнение дурной власти с мчащимся под гору лишенным тормозов автомобилем: стоит ли в связи с этим рвать руль из рук неумелого шофера?
Писатель В. Г. Короленко жестко прокомментировал заявление юного экс-кадета: «Наша психология – …это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый». По этой причине интеллигенция тянется к «успеху». Он констатировал:
Толстовец у нас слишком легко становится певцом максимализма, кадет – большевиком. Он признает, что идея – лжива, а образ действия бесчестен. Но из практических соображений он не считает «грехом» служить торжествующей лжи и бесчестию, потому что «большинство», способное защищать свои идеи «штыком и пулеметом», на стороне большевиков.
Так по интеллигентским меркам оценивалась политическая ситуация вскоре после большевистского переворота. От этого было не столь далеко до смирения перед торжеством голой силы. Так происходит во всех великих революциях. Когда прежние символы обвалились и идолы рухнули, а боги утратили свою духовную мощь, приходится поклоняться голой силе.
Через двадцать лет, в эмиграции, Г. Иванов утверждал, что все это было заложено в генетическом коде российской общественности. Событиями двигало «русское, колеблющееся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание», «вечно кружащееся вокруг невозможного, как мошкара вокруг свечки». Именно этот психоэмоциональный настрой, своего рода болезненный снобизм, был «неисчерпаемым источником превосходства, слабости, гениальных неудач». Из этого состоит «и наше прошлое, и наше будущее, и наша теперешняя покаянная тоска»[97].
Разумеется, из мнения поэта не стоит выстраивать исторические обобщения. Отнюдь не русская интеллигенция стала виновником революции, как до сих пор готовы утверждать многие. Но именно она и подготовила почву и для ее оправдания, и для ее же последующего оплевывания. Однако сама она была производным от того «отеческого» произвола, с помощью которого тупо поддерживало свое существование российское самодержавие.
ПОНЯТЬ СМУТУ. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Предложенный нарратив – лишь одна из возможных интерпретаций революции, причем далеко не самая глубокая из возможных. Следует иметь в виду, что среди бесчисленных заблуждений революционных лет все же встречались поразительные прозрения. Надо уметь их увидеть, разглядеть и постараться воспользоваться.
В 1918 году появилась книга-альбом «Расея» известного 32-летнего художника Бориса Григорьева. Поработав перед войной в Париже, объездив ряд европейских стран, он обратился к российским глубинам. Галерея крестьянских портретов – молодых и старых лиц со сжатыми губами и бесстрастными глазами – выявила нечто противоположное европейской суете предвоенного времени. Алексей Толстой, тоже по-своему знаковая фигура российской культуры, отмечал:
У Григорьева много почитателей и не меньше врагов. Иные считают его «большевиком» в живописи, иные оскорблены его «Расеей», иные силятся постичь через него какую-то знакомую сущность молчаливого, как камень, загадочного, славянского лица, иные с гневом отворачиваются: это ложь, такой России нет и не было.
Такая Россия была. Это пришлось признать всем, как пришлось признать и «безразмерный»
