то же, что помилование.
Высвободив свою руку из пальцев Мариуса, он присовокупил с каким-то непоколебимым достоинством:
— К тому же и у меня есть друг, к чьей помощи я прибегаю, — это выполнение долга. И лишь в одном помиловании я нуждаюсь — в том, какое может даровать мне моя совесть.
Тут в другом конце гостиной тихонько приотворилась дверь, и между ее полуоткрытых створок показалась головка Козетты. Видно было только ее милое лицо; волосы ее рассыпались в очаровательном беспорядке, веки слегка припухли от сна. Словно птичка, высунувшая головку из гнезда, она окинула взглядом мужа, потом Жана Вальжана и крикнула, смеясь, — казалось, роза расцвела улыбкой:
— Держу пари, что вы говорите о политике. Как глупо этим заниматься, вместо того чтобы быть со мной!
Жан Вальжан вздрогнул.
— Козетта!... — пролепетал Мариус. И замолк.
Могло показаться, что оба они в чем-то виноваты.
Козетта, сияя от удовольствия, продолжала глядеть на обоих. В глазах ее словно играли отсветы рая.
— Я поймала вас на месте преступления, — заявила Козетта. — Я только что слышала за дверью, как мой отец Фошлеван говорил: «Совесть... Выполнить свой долг», — это о политике, ведь так? Я не хочу. Нельзя говорить о политике сразу, на другой же день. Это нехорошо.
— Ты ошибаешься, Козетта. — возразил Мариус. — У нас деловой разговор. Мы говорим о том, как выгоднее поместить твои шестьсот тысяч франков...
— Не в этом дело, — перебила его Козетта. — Я пришла. Хотят меня здесь видеть?
Решительно шагнув вперед, она вошла в гостиную. На ней был широкий белый пеньюар с длинными рукавами, спадавший множеством складок от шеи до пят. На золотых небесах старинных средневековых картин можно увидеть эти восхитительные хламиды, окутывающие ангелов.
Она оглядела себя с головы до ног в большом зеркале и воскликнула в порыве невыразимого восторга:
— Жили на свете король и королева! О, как я рада!
Она сделала реверанс Мариусу и Жану Вальжану.
— Ну вот, — сказала она, — теперь я пристроюсь возле вас в кресле, завтрак через полчаса, вы будете разговаривать, о чем хотите; я знаю, мужчинам надо поговорить, и я буду сидеть смирно.
Мариус взял ее за руку и сказал голосом влюбленного:
— У нас деловой разговор.
— Знаете, — снова заговорила Козетта, — я растворила окно, сейчас в наш сад налетела туча смешных крикунов. Не карнавальных, а просто воробьев. Сегодня покаянная среда, а у них все еще масленица.
— Малютка Козетта! Мы говорим о делах, оставь нас ненадолго. Мы говорим о цифрах. Тебе это наскучит.
— Ты сегодня надел прелестный галстук, Мариус. Вы большой франт, милостивый государь. Нет, мне не будет скучно.
— Уверяю тебя, что ты соскучишься.
— Нет Потому что это вы. Я не пойму вас, но я буду вас слушать. Когда слышишь любимые голоса, нет нужды понимать слова. Быть здесь, с вами, — мне больше ничего не надо. Я остаюсь, вот и все.
— Козетта, любимая моя, это невозможно.
— Невозможно?
— Да.
— Ну что ж, — сказала Козетта. — А я было хотела рассказать вам, что дедушка еще спит, что тетушка ушла к обедне, что в комнате отца моего Фошлевана дымит камин, что Николетта позвала трубочиста, что Тусен и Николетта уже успели повздорить, что Николетта насмехается над заиканьем Тусен. А теперь вы ничего не узнаете. Вот как, это невозможно? Ну погодите, придет и мой черед, вот увидите, сударь, я тоже скажу: «Это невозможно». Кто тогда останется с носом? Мариус, миленький, прошу тебя, позволь мне посидеть с вами!
— Клянусь тебе, нам надо поговорить без посторонних.
— А разве я посторонняя?
Жан Вальжан не произносил ни слова. Козетта обернулась к нему:
— А вы, отец? Прежде всего я хочу, чтобы вы меня поцеловали. А потом, на что это похоже, — не говорить ни слова, вместо того чтобы вступиться за меня! За что бог наградил меня таким отцом! Вы отлично видите, как я несчастна в семейной жизни Мой муж меня бьет. Говорят вам, поцелуйте меня сию же минуту!
Жан Вальжан приблизился к ней.
Козетта обернулась к Мариусу:
— А вам гримаса, — вот, получайте.
Потом подставила лоб Жану Вальжану.
Он сделал шаг ей навстречу.
Козетта отшатнулась:
— Как вы бледны, отец! У вас так сильно болит рука?
— Она прошла, — ответил Жан Вальжан.
— Вы плохо спали?
— Нет.
— Вам грустно?
— Нет.
— Тогда поцелуйте меня. Если вы здоровы, если вы спали хорошо, если вы довольны, я не буду вас бранить.
И она снова подставила ему лоб.
Жан Вальжан запечатлел поцелуй на ее сиявшем небесной чистотой челе.
— Улыбнитесь!
Жан Вальжан повиновался. Это была улыбка призрака.
— А теперь защитите меня от моего мужа.
— Козетта!.. — начал Мариус.
— Выбраните его, отец. Скажите ему, что мне необходимо остаться. Можно отлично разговаривать и при мне. Вы, видно, считаете меня совсем дурочкой. Разве то, что вы говорите, так уж необыкновенно? Дела, поместить деньги в банке, — подумаешь какая важность! Мужчины вечно напускают на себя таинственность по пустякам. Я хочу остаться. Я сегодня очень хорошенькая. Посмотри на меня, Мариус.
Она повела плечами и, очаровательно надув губки, подняла глаза на Мариуса. Словно молния сверкнула между этими двумя существами. То, что здесь присутствовало третье лицо, не имело значения.
— Люблю тебя! — сказал Мариус.
— Обожаю тебя! — сказала Козетта.
Повинуясь неодолимой силе, они упали друг к другу в объятия.
— А теперь, — снова заговорила Козетта, с забавные, торжествующим видом оправляя складки своего пеньюара, — я остаюсь.
— Нет, нельзя, — сказал Мариус умоляющим тоном. — Нам надо кое-что закончить.
— Опять нет?
Мариус постарался придать голосу строгое выражение:
— Уверяю тебя, Козетта, что это невозможно.
— А, вы заговорили голосом властелина, сударь? Хорошо же. Мы уйдем. А вы, отец, так и не заступились за меня. Господин супруг, господин отец, вы — тираны. Сейчас я все расскажу дедушке. Если вы думаете, что я вернусь и стану просить, унижаться, вы ошибаетесь. Я горда. Теперь я подожду, пока вы сами придете. Вы увидите, как вам будет скучно без меня. Я ухожу, так вам и надо.
И она вышла из комнаты.
Через секунду дверь снова отворилась, снова меж двух створок показалось ее свежее, румяное личико, и она крикнула:
—
