Читаем без скачивания Под сетью - Айрис Мердок

В моей памяти не осталось образа Анны. Она растворилась в воздухе, точно колдовское видение; но при этом по-прежнему была со мной, более ощутимо, чем когда-либо. Как будто только теперь она обрела самостоятельное существование, перестала быть частью меня самого. Ощущение это было до крайности болезненно. Но когда я попытался сосредоточить на ней внимание, то почувствовал, что в каком-то смысле беру на себя инициативу, и, возможно, это была одна из личин любви. Анну нужно было узнавать заново. Когда можно сказать, что знаешь человека? Может, лишь после того, как постигнешь, что это невозможно, и смиришься с этой невозможностью, и, наконец, уже и не хочешь его узнать. Но тогда то, чего ты достигаешь, - уже не знание, а просто своего рода сосуществование; и это - тоже одна из личин любви.

Я стал думать о Хьюго. Он высился в моем сознании как монолит: цельный, неотесанный камень, которому доисторический человек придавал какое-то значение, навеки оставшееся неизвестным. Даже объяснения его самобытности следовало искать не в нем самом, а во мне или в Анне. Он не признает за собой никаких свершений. Человек без всяких притязаний, человек, не умеющий мыслить. Чего ради я гонялся за ним? Ему нечего было мне сказать. Я повидал его, и достаточно. Он - знак, знамение, чудо. Но не успел я это подумать, как судьба Хьюго снова стала меня занимать. Я представил себе, как он сидит в Ноттингеме в жалкой, тесной мастерской и держит в своей огромной руке часы. Я увидел крошечные, беспокойные движения механизма, увидел колесики и камни. Все ли кончено между мной и Хьюго?

Я вышел из бара. Он находился на Фулхем-роуд. Я спокойно постоял на обочине, пока не показалось такси. Я остановил его и сказал шоферу: "Холборнский виадук". Откинувшись на подушки, я подумал, что на долгое время это последний из тех поступков, что кажутся мне неизбежными. Лондон проносился мимо меня, любимый город, такой знакомый, что я его почти не видел. Саут-Кенсингтон, Найтсбридж, угол Хайд-парка. Последний поступок, не вызывающий вопросов, не требующий обоснований. После него наступит долгая, мучительная пора раздумий. Лондон проносился передо мной, как жизнь утопающего, - говорят, она вся целиком возникает перед глазами в последнюю минуту. Пикадилли, Шафтсбери-авеню, Нью-Оксфорд-стрит, Хай-Холборн.

Я расплатился с шофером. Было уже часа три. Я постоял на виадуке, глядя вниз, в ущелье Фаррингдон-стрит. Оттуда, лениво хлопая крыльями, вылетел голубь и медленно полетел на юг, к шпилю святой Бригитты. Солнце пригревало мне шею. Я не торопился. Мне хотелось продлить, хоть немножко продлить мой последний поступок. Меня удерживало и предчувствие боли - той боли, что приходит, когда драма окончена, трупы унесли со сцены, смолкли фанфары и занимается новый, пустой день, который будет заниматься снова и снова, насмехаясь над нашими придуманными концовками. Я вошел в подъезд.

Лестница была длинная. На полпути я остановился послушать, не кричат ли скворцы, но ничего не услышал. Они начинают галдеть ближе к вечеру. Я особенно не задумывался над тем, застану ли Хьюго дома. На предпоследней площадке я опять постоял, чтобы немного отдышаться. Дверь была закрыта. Я преодолел последний марш и постучал. Ответа не было. Постучал громче. Ни звука. Тогда я толкнул дверь. Она отворилась, и я переступил порог.

В гостиной мое появление подняло настоящий вихрь. Воздух гудел и распадался на множество черных кусков. Я в испуге схватился за дверь. И тут же понял: комната была полна птиц. Несколько скворцов, не сразу нашедших окно, как безумные летали взад-вперед, ударяясь о стены и оконные стекла. Потом они нашли выход и исчезли. Я огляделся. Квартира Хьюго больше напоминала вольеру, чем человеческое жилье. Ковер был закапан белым пометом, дождь, попадавший в незакрытое окно, оставил на стене большие темные пятна. Как видно, Хьюго уже давно сюда не заглядывал. Я прошел в спальню. Кровать стояла голая. Гардероб опустел. Я попробовал осмыслить все это. Потом вернулся в гостиную и поднял телефонную трубку. Мне пришла странная фантазия - а вдруг на другом конце провода окажется Хьюго? Но телефон молчал. Тогда я сел на тахту. Я никого не ждал. Не знаю, сколько прошло времени. В Сити пробили часы. Им стали вторить другие. Я не считал ударов.

Взгляд мой, побродив по комнате, задержался на письменном столе. Несколько минут я смотрел на него. Потом встал, подошел поближе. Открыл средний ящик. Из-под пустых папок выглядывал "Молчальник". Я вытащил книгу. На первом чистом листе Хьюго крупными буквами написал свое имя. Я стал листать страницы. Некоторые места Хьюго подчеркнул, на полях поставил крестики и вопросительные знаки; в одном месте было написано карандашом: "Спросить Дж.". Мне стало больно, я захлопнул книгу и сунул ее в карман. Я бегло просмотрел содержимое остальных ящиков, а потом открыл верхнее отделение стола. Оно было набито письмами и бумагами. Я стал быстро их перебирать. Я зарывался все глубже в коробки и ящички, и бумажный поток уже начал стекать со стола на пол. Того, что мне было нужно, я не нашел.

Через мои руки прошли старые письма и счета, огрызки карандашей и сургуча, спичечные коробки, скрепки всевозможных размеров, полуиспользованные книжечки с марками и недействительные чековые книжки. В одном из ящичков мне попался набор пакетиков зловещего вида, в которых я узнал "Домашние детонаторы Белфаундера", помельче тех, что помогли нам удрать из киностудии. В другом ящичке лежала нитка жемчуга - может быть, любовно выбранный подарок для Сэди, которого она теперь не получит или который вернула: как-то утром его доставили ценным письмом, и оно долго лежало на столе, потому что у Хьюго не хватало духу распечатать его, Но того, что мне было нужно, я не нашел.

Я сел, взял лист бумаги. Мне захотелось написать Хьюго письмо. Я выбрал одну из ручек Хьюго. В окно залетел скворец, увидел меня и вылетел обратно. С парапета раздался тихий щебет. Я написал: "Хьюго". А больше и не знал, что писать. Хотел было добавить: "Пришлите мне ваш адрес в Ноттингеме", но раздумал - очень уж невыразительно это звучало и безлично. В конце концов я просто провел наискось через всю страницу волнистую линию, а внизу написал свое имя и адрес лавки миссис Тинкхем. Я положил листок в конверт, оставил его на уголке книжного шкафа и собрался уходить. Но тут я заметил что-то на стене позади шкафа - зеленую дверцу сейфа.

Я замер на месте, потом немного отодвинул шкаф от стены. Потянул за дверцу сейфа, но она оказалась заперта. Я постоял, в задумчивости глядя на нее, пока мне не стало ясно, что нужно сделать. Я вернулся к столу, достал из ящичка один из "Домашних детонаторов Белфаундера" и повертел в руках, не спеша прикидывая, насколько велика его взрывная сила, и нащупал в кармане спички. Детонатор имел форму конуса. Я провел пальцем по краю дверцы, ища щель, в которую можно было бы воткнуть острие, но дверца была гладкая, как лысина, даже петли были вделаны изнутри. Ни одной щелки, ни одного выступа, на который можно бы приладить детонатор. Тогда я взял в столе рулон липкой бумаги и прилепил детонатор на дверце в самом, на мой взгляд, уязвимом месте, с той стороны, где был замок. С тупого его конца торчал небольшой фитиль, как синяя бумажная полоска у фейерверка. Я поднес к нему горящую спичку и, отступив в другой конец комнаты, стал спокойно ждать, что будет. Думаю, я бы не удивился и не испугался, если бы вся стена внезапно рассыпалась дождем досок и штукатурки и передо мной открылось бы небо и вид на собор святого Павла.