— Я не знал.
— Ты много чего не знаешь. Рытиков тиснул в «Волжской правде» статью против Суровцева. «Самодурство как стиль руководства». Раз пять на тебя ссылается. Не сам, конечно, написал, велел Пуртову. И знаешь, что еще он придумал?
— Что?
— Вызвал Вехова и предложил проводить заседания клуба «Гласность» в райкоме. Я — ответственный.
— Грамотно.
— Еще бы! Понял, как выкрутиться. Мол, посевную провалил, зато мыслю по-новому. А это важнее.
— И что?
— Ничего хорошего. Суровцев ушел по собственному, сидит у Болотиной в больнице. Говорят, узнать ее невозможно — после химии все волосы выпали. Скоро пленум обкома. Кадровый вопрос. Волков приедет — подчищать врагов перестройки. Народ волнуется. Хочет Петра Петровича выбрать на девятнадцатую конференцию. Скандал. Обещают демонстрацию перед обкомом устроить. Милицию подтягивают на всякий случай.
— А кто будет первым?
— Рытиков. После твоей статьи он у нас теперь самый перестроившийся получается!
— Это хорошо или плохо?
— Мне — хорошо, ему нравится, как я доклады пишу. Области — каюк. Вот какую бучу ты замутил, человек с золотым пером! Что Зое-то передать?
— Я приеду. Скоро. Совсем.
— На развод подал?
— Конечно!
— Не тяни. В городе даже не показывайся. Побить могут. Дуй прямо в Затулиху. Понял?
— А позвонить ей можно?
— Нельзя. С космической станцией «Восход» связь имеется, а вот с Затулихой нет. С тобой-то, если что, как поговорить? В редакции тебя не поймаешь.
— Запиши домашний.
— А ты разве дома живешь?
— Кооператив не готов… Отделывают.
— Можно я еще одного Рейгана оторву? Рытикову.
— Валяй!
— А где у вас тут в Москве морс наливают?
Гена повез Илью в Дом литераторов, где им принесли большой заварной чайник с водкой, две чашки и блюдо разносолов. Вокруг густо сидели писатели, народ неказистый и обиженный. За каждым столиком кого-нибудь ругали: редакторов, власть, жен, знаменитых собратьев, социализм, климат, коммунистов, дефицит, Запад, прорабов перестройки, грандов гласности, евреев, немытую Россию… Пьяный поэт Заяц, качаясь на стуле, как бедуин, повторял на все лады: «Суки, суки, суки, суки…» Потом упал навзничь. Между столиками бродил краснолицый мужичок со шкиперской бородкой — председатель отделения Общества трезвости. Он озирал народ с пристальной суровостью, время от времени подходил к кому-нибудь и строго спрашивал:
— Что пьем?
— Нарзан! — в подтверждение ему наливали из минеральной бутылки.
— А почему не шипит?
— Выдохся.
Шкипер выпивал, морщился, закусывал, разрешающе кивал и шел дальше. После второго чайника Илья объявил, что если Скорятин испортит Зое жизнь, он его убьет. Гена поклялся не испортить и спросил:
— А почему все-таки один пистолет не заряжен?
— Ну тебя замкнуло. Ладно, давай рассуждать!
— Давай.
— Допустим, первый пистолет без пороха. Теперь твоя очередь стрелять. Сможешь всадить пулю в лоб человеку с белыми от ужаса глазами?
— Не смогу.
— Вот и ответ.
— А если первый пистолет заряжен?
Колобков долго смотрел на журналиста с пьяной неприязнью, потом сказал:
— Вот за это я и не люблю вашу Москву!
— Вам покрепче?
— Что? — очнулся Скорятин.
Оля разливала по чашкам коричневый чай.
— Геннадий Павлович, вы не забыли, через пять минут совещание! — с нарочитой озабоченностью напомнила секретарша.
— Какое еще совещание?
— Ну как же! — растерялась она.
— Ах, ну да… Потом, попозже…
— Понятно, — кивнула помощница, обиделась и пошла к двери.
— Она у вас что, двухмужняя? — тихо спросил Николай Николаевич, сопроводив оживающим взглядом вольноопределяющиеся ягодицы Ольги.
— С чего вы взяли?
— Когда в организме женщины соперничают два мужских семени, этого не скроешь. На чем я остановился?
— На пьянстве.
— Нет, до пьянства я еще не дошел. Мы говорили с вами о постмодерне. Будьте внимательней! Это важно. Так вот, почему вместо создания подлинно нового, искусство с головой ушло в глумливую инвентаризацию сделанного предшественниками? Вы в театр ходите?
— Случается.
— Тогда скажите: Борис Годунов с ноутбуком, Офелия с фаллоимитатором, три сестры-транссексуалки — это что такое?
…Они как раз вернулись из театра, кажется, из «Табакерки». Смотрели спектакль «Кресло» — про разложение комсомола.
— Гена, нам надо развестись! — сказала Марина, раздеваясь.
У него закружилась голова: все разрешалось само собой. Он с трудом помрачнел, насупился и спросил:
— Ты так считаешь?
— Папа так считает. Он провентилировал в Моссовете. Жилкомиссия тебя зарубит. Второй кооператив нам не положен. Но если ты выпишешься — другое дело.
— Ты знаешь про кооператив?
— Смешной! Конечно, знаю.
— И давно?
— Позвонил Шабельский и спросил, какой этаж мы хотим. Я сказала: третий.
— Почему тебе позвонил?
— Потому что у нас, евреев, такими вопросами занимаются женщины. Генуся, мне нравится, что ты стал самостоятельным. Папа сказал: матереешь. И твои секреты тоже очень милые. Это круто: вынуть из кармана ордер и сказать: «Сюрприз!» Мы съедемся в хорошую сталинскую «трешку» возле родителей. И второй твой сюрприз мне тоже понравился! — Марина вынула из тумбочки Зоино ожерелье. — Работа, конечно, так себе, туземная, огранка грубовата, но издалека — вполне.
— От тебя не спрячешь! — мутно улыбнулся он.
— Шпиона из тебя не получится. Додумался, балда, где спрятать: мама перечитывает Фейхтвангера каждый год, заканчивает последний том и начинает первый. Ты же знаешь.
— Угу. А когда?
— Что когда?
— Когда разводиться пойдем? — уточнил Гена, для достоверности зевнув.
— Не знаю. Надо заехать в суд, подать заявление, мол, не сошлись характерами.
— А этого достаточно?
— Наверное. Расскажу судье по-бабьи, как ты изменяешь мне направо и налево. Жутко хочется курить!
— Ну и кури.
— Ребенку вредно.
— Раньше ты на Борьку дымила — и ничего.
— Борьке и сейчас ничего. А вот Виктории Геннадиевне вредно.
— Какой Виктории?
— Ты же хотел второго ребенка или я чего-то не понимаю?
— А ты уверена?
— Конечно, я была в консультации.
— Когда ж это мы успели, даже интересно?
— Главное — успели, а когда — не важно.
— Но ты же пила таблетки!
— Тогда уже не пила.
— Почему?
— У меня стали расти на ногах волосы.
— Они у тебя всегда росли.
— Не всегда! А теперь щетина! Гормоны шалят. — Марина провела мужниной ладонью по своей голени.
— Чувствуешь?
Волосы кололись, как сено бабушкиного тюфяка.
— …В полях запустение. Вы давно были на селе, Геннадий Павлович? — строго спросил «чайник».
— Бываю, Николай Николаевич, как же, бываю…
— Уму непостижимо: земля, ради которой мужик шел с вилами на барина, а потом с винтовкой на большевиков, не пахана, брошена, бурьяном заросла. А что едим? Жуть! Мясо новозеландское, окорочки американские, картошка израильская! Но главное зло — генномодифицированный продукт. Арбуз с крысиным хвостиком, а? Каково! Человек есть то, что он ест, понимаете? Если людей кормить такими арбузами, они в крыс превратятся. Есть версия, что все животные — это одичавшие потомки разумных рас, которые злоупотребляли ГМО и превратились черт знает во что! Вам ясно?
— Ясно! — кивнул Скорятин и подумал про себя: «Гена модифицированный… Точней не скажешь…»
— Вы согласны с тем, что человечество гибнет? — строго спросил Николай Николаевич.
— Безусловно, — подтвердил главный редактор, размышляя о том, что люди портятся изнутри, так сказать, с изнанки.
«Хорошо бы всех вывернуть, как перчатки, и пустить на улицу…»
— А почему никто не бьет в набат, не задумывались? — давил «чайник».
— Очевидно, привыкли.
— Нет, Геннадий Павлович, тысячу раз нет!
— В чем же дело?
— Нас облучают.
— Что вы говорите? — живо удивился Скорятин и сообразил: синдром Кандинского-Клерамбо.
Когда-то в перестройку он написал цикл статей о «карательной психиатрии» и усвоил кое-что из загадочной науки об умопомешательствах.
— Да, облучают! — подтвердил Николай Николаевич.
— Каким же образом?
— Очень просто, — псих улыбнулся, словно объяснял ребенку правила сложения. — Мобильный телефон. Импульс покорности через ухо проникает в мозг — и готово: ты — зомби!
— И давно нас облучают?
— Сорок лет.
— Минуточку, но мобильные телефоны появились… — Гена замолк, вспоминая, когда сам обзавелся «трубой», — лет двадцать назад, не больше.
— Правильно. А раньше по улицам ездили машины с надписью «Хлеб». И тоже облучали, но не так прицельно, поэтому люди еще задумывались о будущем.
