В старую книгу при млевской церкви иереи вписали длинный ряд чудес Марфы. Простодушно вписали вместе с известиями об урожаях, падежах, непогодах.
С Тверской стороны не являются на могилу Марфы. Обаяние ее туда не проходит. К посаднице идут только от новгородских пятин.[101] Идут, почему не знают. Служат молебны. Таинственный атавизм ведет новгородцев ко млевской могиле.
Когда речь идет о национализме искусства, вспоминаю этот путь новгородцев. Мы мало различаем чванный пестрый национализм от мистики атавизма. Пустую оболочку – от внутренних нитей. Мешаются часто последовательности, племенная и родовая.
Уже не смеемся, а только не доверяем перевоплощению. С недоумением подбираем «странные» случаи. Иногда страшимся их. Уже не бросаем их в кучу, огулом. То, что четверть века назад было только смешно, теперь наполняется особым значением.
Новые границы проводятся в искусстве. Пестрый маскарад зипуна и мурмолки далеко отделяется от красот старины в верном их смысле. Привязные бороды остаются на крюках балагана.
Перед истинным знанием отпадут грубые предрассудки. Новые глубины откроются для искусства и знания. Именно атавизм подскажет, как нужно любить то, что прекрасно для всех и всегда. Чарами атавизма открывается нам лучшее из прошлого.
Заплаты бедности, нашивки шутовские нужно суметь снять. Надо суметь открыть в полном виде трогательный облик человеческих душ. Эти образы смутно являются во сне, – вехи этих путей наяву трудно открыть.
Время строить сущность земли. Под землю не спрятать того, что нужно народу. Незнаемый никем склеп Новгород помнит. Славит хозяйку. Тайком служит молебен.
Марфа, сильная духом, нам помоги.
Старинный совет
В одной старинной итальянской рукописи, кажется, пятнадцатого столетия, – начальные страницы и все украшения книги были вырваны благородною рукою любителя библиотек, – простодушно рассказывается о том, как пришел ученик к учителю-живописцу Сано-ди Пиетро за советом о своей картине.
Учитель трудился над спешной работой и не мог придти на зов ученика, начавшего самостоятельную картину «Поклонение волхвов» для небольшой сельской церкви Сиеннского округа.
Учитель сказал:
– Мой милый, я дал слово настоятелю Монтефалько не покидать своего дома, пока не закончу заказанное им «Коронование Пресвятой Девы». Но скажи, в чем сомнения твои. Я боюсь, не слишком ли долго проработал ты у меня, – что теряешься теперь перед своею работой.
– Почтенный учитель, – сказал ученик, – картина моя сложна, и трудно мне сочетать отдельные части ее. Как лучше писать темную оливковую рощу на красноватом утесе вдали. Видны ли там стволы деревьев и насколько отчетлив рисунок листвы?
– Мой милый, пиши так, как нужно тебе.
– Плащ Богородицы полон золотого рисунка. Лучше ли перебить его мелкими складками или навести рисунок в больших плоскостях?
– Сделай его так, как нужно тебе.
– Почтенный учитель, ты слишком занят превосходною работой своей, я лучше помолчу до времени ближайшего отдыха.
– Мой милый, я не думаю отдыхать скоро, а тебе нельзя терять время, если в картине твоей так много неоконченного. Я все слышу и отвечаю тебе, хотя и с некоторым удивлением.
– Головы воинов, сопровождающих царей, многочисленны; найти ли для них общую линию или дать каждую голову и из частей получить абрис толпы?
– Просто так, как тебе нужно.
– Я сделал кусты на дальних полях и полосами струи реки, но захотелось дать их отчетливо, как только иногда видит свежий глаз. Захотелось в воде увидеть волны и челнок на них и даже весло в руках гребца. Но ведь это вдали?
– Нет ничего проще; сделай так, как нужно.
– Учитель, мне делается страшно. Может быть, все-таки скажешь мне, стоит ли короны царей сделать выпуклыми или только для венцов оставить накладное золото?
– Положи золото там, где нужно.
– Мне приходит в мысль, не сделать ли на ягнятах волокна шерсти. Положим, они почти не видны, но вспомни, какие шелковистые, мягкие пряди лежат на ягнятах, так и хочется сделать их тонкою кистью, но в общей картине они почти не видны.
– Делай их так, как нужно.
– Учитель, я не вижу в ответах твоих совета моему делу. Я знаю, что все должно быть так, как нужно, но как нужно – затемнилось у меня сейчас.
– Скажи, ставил ли тебе какие-нибудь условия работы отец Джиованни?
– Кроме срока, никаких условий. Он сказал: Бенвенуто, напиши хорошее изображение «Поклонение трех волхвов Пресвятому Младенцу», и я заплачу тебе десять дукатов из монастырских сумм. Потом назначил срок работы и размеры доски. Но во время работы являлись мне разные мысли от желания сделать лучшее изображение. И к тебе, учитель, по-прежнему обратился я за добрым советом. Скажи, что же значит «как нужно»?
– Как нужно, значит, все должно быть так, как хорошо.
– Но как же так, как хорошо?
– Несчастный, непонятливый Бенвенуто, о чем мы всегда с тобой говорили? Какое слово часто повторял я тебе? Так, как хорошо, может значить лишь одно – так, как красиво.
– А красиво?
– Бенвенуто, выйди за двери и иди к сапожнику Габакуку и скажи: возьми меня мять кожи, я не знаю, что такое «красиво». А ко мне не ходи и лучше не трогай работы своей.
После этой истории в рукописи идет сообщение о рецептах варки оливкового масла и об употреблении косточек оливы. Затем еще рассказ о пизанском гражданине Чирилли Кода, погребенном заживо. Но два последних рассказа для нас интереса не представляют.
Лют-Великан
На роге[102] Крикуне под красным бором,На озере жил Лют-Великан,Очень сильный, очень большой, только добрый.Лютый зверье гонял,Борода у Люта —На семь концов.Шапка на Люте —Во сто песцов.Кафтан на Люте —Серых волков.Топор у Люта —Красный кремень.Копье у Люта —Белый кремень.Стрелки у Люта черные,Приворотливые.Лютовы братаны за озером жили.На горе-городке избу срубили.С Крикуна рога братанам кричал,Перешептывал.Брату за озеро топор подавал,Перекидывал.С братом за озером охотойХодил;С братом на озере неводТащил;С братом за озером пивоВарил;Смолы курил, огонь добывал,Костры раздувал, с сестрою гулял,Ходил в гости за озеро.Шагнул, да не ладно —Стал тонуть;Завяз великан ЛютПо пояс,Плохо пришлось.Собака скакнула за ним —Потонула.Некому братанов повестить.Не видать никого и на день ходьбы.Озеро плескает.Ветер шумит.Осокою сама смерть идет.Заглянул великан под облако.Летит нырь.[103]Крикнул великан:«Видишь до воды?»«Вижу-у», – ответ дает.«Скажи братанам:«Тону-у, тону-у!»Летит нырь далеко.Кличет нырь звонко.«Тону-у, тону-у!»Не знает нырь,Что кричит про беду.Не беда нырю на озере.Озеро доброе.Худо нырю от лесов,От полей.Братаны гогочут,Ныря не слышат.Лося в трясине загнали.Пришли братаны,А Лют утонул.Сложили могилу длинную,А для собаки круглую.Извелась с тоски Лютова сестраЗа озером.Покидали великаны горшкиВ озеро.Схоронили топоры под кореньями.Бросили жить великаны в нашемКраю.Живет нырь на озереИздавна.Птица глупая. ПтицаВещая.Перепутал нырь кликиВеликановы.На вёдро кричит:«Тону-у, тону-у!» —Будто тонет, хлопаетКрыльями.Под ненастье гогочет:«Го-го, го-го».Над водою летит, кричит:«Вижу-у!»Знает народ Люто озеро,Знает могилы длинные,Длинные могилы великановы.А длина могилам – тридцать саженей.Помнят великанов плесы озерные.Знают великанов пенья дубовые.Великаны снесли камни на могилы.Как ушли великаны, помнит народ.Повелось исстари так,Говорю: было так.
Лаухми Победительница
На востоке от горы Зент-Лхамо в светлом саду живет благая Лаухми, богиня Счастья. В вечной работе она украшает свои семь покрывал успокоения, – это знают все люди. Все они чтут богиню Лаухми.
Боятся все люди сестру ее Сиву Тандаву, богиню разрушения. Она злая и страшная и гибельная.
Но вот идет из-за гор Сива Тандава. Злая пожаловала прямо к жилищу Лаухми. Тихо подошла злая богиня и, усмирив голос свой, позвала Лаухми.
Отложила благая Лаухми свои драгоценные покрывала и пошла на зов. А за нею идут светлые девушки с полными грудями и круглыми бедрами.
Идет Лаухми, открыв тело свое. Глаза у нее очень большие. Волосы очень темные. Запястья на Лаухми золотые. Ожерелье – из жемчуга. Ногти янтарного цвета. Вокруг грудей и плечей, а также на чреве и вниз до ступней разлиты ароматы из особенных трав.
Лаухми и ее девушки были так чисто умыты, как после грозы изваяния храма Абенты.
Все доброе ужаснулось при виде злой Сивы Тандавы. Так ужасна была она даже в смиренном виде своем. Из песьей пасти торчали клыки. Тело было так красно и так бесстыдно обросло волосами, что непристойно было смотреть.
