Радиолюбительством занялся, новый передатчик слепил, получил разрешение коротковолновика, идут открытки со всего света. Подумываю вернуться к семье, хватит шестилетней разлуки. За всё Власу спасибо.
Петрова кто любит, кто боится, а кто и зубами скрипит от зависти. Поднял артель за два года из разрухи и сделал её лучшей по министерству! Это не шутки шутить…
Ковалёв ушел на полигон, а Дробнов забрёл к отдыхающим строителям. Как ни клялся Гиви, а радист все ж, умудрился выпить у них и довёл техрука до истерики. Вечерней связью Семерин уже докладывал в комбинат, что начальник участка развел в рабочее время пьянку. Председатель вызвал к рации виновника.
— Что случилось?
— Стлань до полигона Гиви положил за полторы недели, устали люди. Я разрешил им отдохнуть.
— Спиртное Низовой приволок?
— У вертолетчиков взял, — неуверенно соврал Семён.
— Не бреши мне, Марка работа. Знал он, что к тебе летит Семерин, специально подбросил. Я тут ломаю голову, как делать дорогу, чтобы не гробить технику, а её уже сделали. Как дела на участке?
— Нормально.
— Опять у тебя всё нормально?
— Если не брать во внимание, что сгорела баня, то всё хорошо.
— Эти мелочи меня не касаются, сами сожгли, сами и построите. Продукцию вовремя давай. Бани, они всегда горят. Хуже, когда горит артель. Суточный план намыл?
— Сделали, с привесом…
— Вот с привесом до конца сезона и давай! Премию мы получили за квартал. Высылаю три тысячи, сам составишь ведомости и раздашь достойным. Пусть их будет десять человек, но чтобы они заработали эти деньги. За-рабо-о-отали! Тебе — ни копейки, в следующий раз, прежде чем выпивку разрешать, подумаешь.
Дробнов плясал у крыльца радиостанции, пел частушки, отбил поклон выходящему техруку — Спасибо, батюшка, не забываешь нас, смертных, в грехах и чревоугодии погрязших. Спасибо, отец родной! Дай Бог тебе царства небесного и возможности стать когда-нибудь человеком. Молиться денно и нощно станем за благоденствие твоё.
— Прекратите балаган! — тихо и угрожающе предостерёг Семерин.
— А ты что, человеком не хочешь стать? — отвесил челюсть радист.
— Прекратите! Или я…
— Что я… Ты же драться не станешь, я…
Ковалёв втолкнул Дробнова в радиостанцию и закрыл на замок. Пошёл к съёмщикам по тропинке. Огляделся вокруг.
Летний вечер окутан маревом тепла. Погода наладилась. Только вдалеке пылает по горизонту тёмная тучка, беззвучно мигают молнии и опустились косые струи на жаркую тайгу. Дымит железная печь под дощатым навесом.
Съёмщики отжигают от ртути золото. Пьют чай. Уступили место начальнику на толстом, отполированном штанами бревне.
— Чайку? — вскакивает низенький съемщик Коля и наливает кружку.
— Валяй, только вприкуску.
— Да знаем уже. Отведайте чайку, на печке с золотом заваренного. Ни в одном ресторане такого не подадут.
Прихлёбывая чай, Семён пристально уставился на тусклое и некрасивое золото латунного цвета. Перехватив его взгляд, бородатый Коля словно прочитал мысли:
— Поглядеть не на что, дерьмо дерьмом, и никакого азарта нет к нему. Увидел бы где под ногами — пнул и не нагнулся, а люди от него сколь веков с ума сходят!
— Больше бы в колоду такого дерьма! — неслышно подошёл сзади техрук. — Деньги не пахнут! — наклонился к ванночкам, долго рассматривал, близоруко щурясь. — Хороший металл, крупнячок! Будет план, артели опасаться нечего, — вкрадчиво мурлыкал над золотом, поправляя тяжёлые очки.
— Петров рассчитывает здесь на два плана, надо делать, — буркнул Ковалёв, — попейте чайку с нами.
— Спасибо, с удовольствием, — оторвался с неохотой от жаром пышущих крупинок. — Признаться, я мало верил в Орондокит, — вдруг заулыбался, мостясь на бревне. — Такая большая вскрыша и плывуны! А оно вот лежит, тёпленькое.
— Чтобы кого-то родить, надо сначала попробовать, — отозвался Коля. — Глаза страшатся, а руки делают. То ли ещё будет!
— Ну, разговорчивые у тебя все на участке, слова не дают сказать, — опять разулыбался всегда мрачный и недоступный человек.
Семён косо посмотрел на него, дивясь резкой перемене и сомневаясь в ней. Уж больно мягко стелет. Андрей Васильевич менялся на глазах. Рассказал пару анекдотов, большими глотками прихлебывал чай из грязной кружки, запросто и привычно.
Щёки его алели всё тем же девичьим румянцем, а глаза деловито скакали с одного предмета на другой, всё впитывая, узнавая и замечая.
"Ясно, — с облегчением подумал Семён, — своим в доску прикидывается, заигрывает. Чёрта с два пролезет, товарищ Семерин". Отвернулся от съемщиков, забылся и ушёл в себя.
Тучка не иссякла на горизонте, а набухла пуще, уже доплывал рокот грома и всплески молний озаряли набрякшие темнотой гольцы, цепи далёких сопок, закипала белесая муть, пряча слинявшее в закате солнце. В печке ещё постреливали дрова, донося смолистый и жаркий дух тлеющих поленьев.
Над трубой пляшет воздух струйкой знойного марева. Рваными листьями бумаги набросаны под навесом свежие берёзовые щепки, темнеют мокрые лотки. Наполовину пустая пачка сахара лежит прямо на мху. Изредка кто-нибудь нагибается, берёт из неё кусочек и молча пьёт чай в приятной истоме после суетного дня.
— Чай — человек! — прервал молчание техрук и ушёл. Съёмщики сразу облегчённо зашевелились и загомонили. Коля, по привычке, хвастался женой:
— Зимой вырвешься — жена на три метра не отпускает от себя.
— И на семь метров не подпускает к кошельку, гы-гы, — добавил патлатый лесоруб. — Гы-гы, с твоим росточком, Коля, только заместо петуха на ферме служить, гы-гы…
— Кто знает, может, я весь в корень ушёл, — отстаивал мужскую честь съемщик. — А вот тебя-то даже собаки не признают в посёлке. Медведями провонял. Какой ты бабе нужен?
В Бульдозере прорезался талант искусного повара. Не привелось ему одолеть поварских курсов, а вот кашеварить наловчился лихо. Огромными ручищами месит тесто, стряпает румяные пирожки и булочки. Каждый день новое меню.
Тесный халатик расползся по швам на крутых плечах, на рыжей голове крахмальный колпак, медью отливает широкая и ухоженная борода. Всё, как положено. Фирменный повар, хоть картину пиши. Успевает и ягоды собрать на компот, и хлеб испечь такой, что началось паломничество вертолётчиков за пышными и белыми буханками.
Сапоги сорок седьмого размера были ещё где-то в дебрях снабжения, а Бульдозер, совестясь товарищей, боясь, что попрекнут за бабий труд, отдавал всю фантазию непривычному для себя делу. Поднимался затемно и кружился над плитой, пробуя из черпака варево, на бегу заглядывая в какие-то книжки и рецепты.
