Однако 18 марта 1945 года Шпееру сообщили, что четыре офицера вермахта были казнены по приказу Гитлера за то, что не взорвали мост в Ремагене, и западные союзники впервые перешли Рейн. Шпеер испугался, что Гитлер использует провал в Ремагене, чтобы обосновать свою тактику «выжженной земли», и в спешке составил доклад на двадцати двух страницах о том, какими чудовищными последствиями чреваты планируемые разрушения. «Если взорвать все виадуки и все железнодорожные мосты над незначительными каналами и долинами, – писал он фюреру, – Рурская область не сможет произвести даже материалы, необходимые для их починки». Что касается немецких городов, то их будущее виделось ему в еще более мрачном свете: «Планируемое уничтожение мостов в Берлине отрежет город от поставок продовольствия; промышленность и повседневная жизнь в городе станут невозможны на годы. Для Берлина подобные разрушения означают смерть».
Уже на следующий день, 19 марта, он получил ответ фюрера в форме приказа всем военным офицерам.
Фюрер
Штаб фюрера
19 марта 1945
Борьба за само существование нашего народа вынуждает нас воспользоваться всеми возможными способами ослабить врага и остановить его продвижение. Следует максимально использовать любую возможность причинить прямым или косвенным образом наибольший вред боевой мощи врага. Ошибочно верить, что, когда мы отвоюем свои территории обратно, мы вернем нашу инфраструктуру целой и невредимой, что наши системы сообщения, связи, производства и поставки не будут выведены из строя или уничтожены. Уходя, враг оставит нам только выжженную землю, не заботясь о благосостоянии народа.
Исходя из вышеперечисленного, приказываю
1. Все военные, транспортные, коммуникационные, производственные и продовольственные объекты, а также все ресурсы Рейха, которые враг немедленно или в ближайшем будущем сможет использовать в военных целях, должны быть уничтожены.
2. Ответственными за эти меры назначаются: военное командование – за все военные объекты, включая пункты связи и перевозки; гауляйтеры и ответственные уполномоченные – за все производство и снабжение, а также прочие ресурсы. При необходимости войска обязаны помочь в выполнении задания гауляйтерам и ответственным уполномоченным.
3. Эти приказы должны быть немедленно переданы всему военному командованию, все противоречащие им указания следует признать недействительными.
Адольф Гитлер
Глава 31
Первая армия переходит Рейн
Кёльн и Бонн, Германия
10–20 марта 1945
Уокер Хэнкок, хранитель памятников 1-й армии США, гнал на джипе по пригородам немецкого Бонна. Вот уже несколько дней он путешествовал вместе со своим новоиспеченным начальником (и бывшим коллегой) Джорджем Стаутом и был несказанно рад и его компании, и его экспертной оценке. Во время пребывания в Ахене Хэнкок много ходил по городу. В одном квартале работал ресторан, по тротуару шли люди, какая-то женщина несла в руках пакет с продуктами. Но стоило повернуть за угол – и Ахен превращался в мертвый город, кладбищенский пейзаж из разодранной проволоки, ржавого металла и мусорных куч, покрытых собачьими испражнениями. Глядя на эти улицы, Уокер воображал, что сюда никто никогда не вернется. Наверное, думал он, все они умерли. И ему казалось, что хуже Ахена ничего быть не может. А потом он приехал в Кёльн.
Из политических соображений союзники заставили Кёльн капитулировать. Хэнкок не раз слышал об этом и должен был понимать, что его ждет, но выяснилось, что только в Кёльне он узнал истинное значение слов «массированная воздушная бомбардировка». Город подвергался авиационным ударам союзников – всего их было 262, – пока центр не был уничтожен целиком. Не поврежден, а именно уничтожен: сначала разрушен до основания, а потом новыми и новыми ударами обращен в пыль. Это была «такая разруха, – писал он Сайме, – которую не способен постичь человеческий мозг». По приблизительной оценке Джорджа Стаута, в этом районе были уничтожены 75 процентов памятников. Но цифры не рассказывали всего: бомбы пощадили только пригороды. В центре хранителю памятников нечего было даже осматривать. И только Кёльнский собор стоял нетронутым посреди пустыни. Наверное, это зрелище должно было воодушевить Хэнкока, продемонстрировать, что союзники способны проявить милосердие, но нет. Ему больно было видеть такую степень разрушения и жестокость, с какой союзники пытались сломить немецкую волю. Как будто во всем этом безумии таилось какое-то послание. «Они могли бы пощадить каждое здание, – как будто говорил невредимый собор, – но выбрали только это».
«Увиденное заставило меня все чаще и чаще мысленно убегать в наш мир, к нашим планам и надеждам, – признавался Хэнкок в письме Сайме. – Они стали казаться мне реальнее и важнее, чем то, что стояло перед моими глазами».
Союзники были рассержены на Германию. Эта злость накапливалась месяцами, еще с Нормандии, но ее преумножила ужасная зима. До войны в Кёльне жили почти восемьсот тысяч человек, но теперь, по оценкам Хэнкока, в городе едва ли оставалось больше сорока тысяч. Люди были напуганы и ожесточены. «Я чувствовал их ненависть, как чувствуешь дующий тебе в лицо лютый северный ветер, – описывал Стаут жителей Кёльна. – Но из чистого любопытства я продолжал вглядываться в их лица, надеясь увидеть на них признаки чувств. Всегда было одно и то же: злость и отчаяние или вовсе пустота».
Глядя на эти непроницаемые лица, Уокер Хэнкок вспоминал Сайму, их планы построить собственный дом (он откладывал на него свои армейские чеки), осесть, завести семью. И он не мог не гадать: если бы ему выдалось поужинать с семьей из Кёльна, испытал бы он к ним те же теплые чувства, что к месье Жанину и его семье в Ла-Глезе? Или его симпатии были связаны с тем, что Жанин был бельгийцем, жертвой, а не агрессором?
И он снова подумал, как и много раз до этого, что спасать культурное наследие союзников – дело нехитрое. А вот ценить культуру противника, рисковать своей и чужой жизнями, чтобы сберечь вражеское искусство, вернуть его, как только закончится война… Неслыханно, но именно это Уокер Хэнкок и его коллеги-хранители и собирались сделать.
Где-то рядом были спрятаны сокровища Ахена. Его долгом было отыскать их. Но он понимал, что не стал бы так загонять себя только из чувства долга. Для успеха необходимо было верить, что спасать памятники – не только правильно, но и необходимо. Это должно быть страстью. И чем больше разрушений видел Хэнкок, тем с большим воодушевлением рвался в бой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
