— Тетя Варя, я же занимаюсь в триста пятьдесят втором.
— А там твой хахаль с американкой обосновались, — так же равнодушно констатировала вахтерша.
— Вот как? Тогда я их выгоню, — ответила Вера и положила ненужный ключ на стол.
Легко взбежав на третий этаж, Вера остановилась возле дверей класса, в котором она занималась все эти годы, где стоял выбранный ею, самый любимый инструмент. Она постаралась внимательно прислушаться к себе. То, чем там занимался Даутов с Самантой, для нее не было вопросом, она хотела понять, как сама относится сейчас к этому. И с горечью поняла, что ей все равно.
Дверь оказалась закрытой изнутри, и Вере пришлось довольно долго ждать ответа на стук. Наконец щелкнул ключ в замке и Рудик предстал перед ней. Он был аккуратен, нимало не смущен и, как обычно, обаятелен. Зато Саманта, как поняла Стрешнева, зайдя в класс, явно чувствовала себя не в своей тарелке и сразу затараторила:
— Верочка, я все ждала тебя, ждала. Ты ведь обещала мне твое время и внимание.
— Завтра же я к твоим услугам. А сейчас пойди вон, мне надо поговорить с Рудольфом. — Вера говорила жестко, даже грубо и, взглянув в испуганные глаза американки, сама устыдилась своей резкости.
— Иди, дорогая, вскоре увидимся.
Рудик был спокоен и, вне всякого сомнения, не собирался объяснять только что происшедшую сцену. Он просто предложил Вере прогуляться, обсудить некоторые вопросы, как он выразился, «их совместной жизни».
На улице шел все тот же дождь, только уже не легкий, кратковременный, а мрачновато-темный городской ливень. На Тверском бульваре какой-то автомобиль окатил их водой, это пришлось весьма кстати для того, чтобы зайти в кафе, обсохнуть и заказать по рюмке коньяка.
Вера стряхивала с коротко остриженной головы бисеринки дождя, несколько раз блеснуло кольцо на левой руке.
Вера отрешенно смотрела, как завороженно Даутов следил за ее движениями и как-то по-особенному вращал глазами.
— Че на колечко-то уставился, сердечный? Небось не ты подарил, другой.
— Мне не нравится, когда ты со мной так разговариваешь. Я ведь тебя люблю.
— Что ж мне теперь, в обморок падать, как барышне кисейной, или лить элегические слезы, вздыхая на луну? Два по сто коньяку и два бутерброда с сыром, — без перехода обратилась Вера к официантке с красивой фигурой и невзрачным личиком.
— Я хочу с осетриной, — снова надулся Даутов.
— Когда сможешь сам платить, будешь заказывать бутерброды с осетриной. Что-то ты, Рудик, таишь от меня, как я полагаю. Давай, рассказывай!
— Знаешь ли ты, что завтра мы с тобой должны бряцать клавишами в подшефной школе? — спросил Рудольф.
— Первый раз слышу. То есть был об этом разговор с куратором, концерт планировался, но его вроде бы перенесли.
— Какие-то перестановки случились, и наш концерт назначен на завтра. Мне так Третьяков сказал. А с него взятки гладки, ты же знаешь.
— Почему же меня никто раньше не предупредил?
— Где тебя искать, золотко мое, ты вечно в бегах, тебя никто не видит, кроме меня. Да и я изредка.
— Что ж, надо так надо — сыграем.
— Не могла бы ты обойтись без меня? Я, видишь ли, крайне занят, болен, разбит и прочее.
— Ах, на тебя повесили Саманту? Поздравляю! Свято место пусто не бывает. Она снимает фильм о тебе. Впрок. Очень практичное и блистательное существо.
— Да какая еще Саманта! — искренне возмутился Рудик. — Помнишь, там, на кухне, в Строгино…
— Нет, — резко перебила Вера, — не помню. А что там случилось особенного? На меня шпана перед собственным подъездом напала после этого. Но я даже шпану не помню. Меня, Рудик, не ты выручил. А чужой дядя с мусорным ведром. И еще один супермен. Шучу, шучу. Говорю же, что ничего не было. Никогда. Абзац. Понятно тебе?
— Прости, — сказал Даутов. — Ты же отказала Саманте в помощи. Она одна, в чужом городе. Мне пришлось все взять на себя. Поддержать честь мундира, так сказать. А ты — «Саманта, Саманта». Надо было раньше думать… Ну прости, давай все забудем. Скоро конкурс, и я, кстати, собираюсь тебя обойти на крутом вираже.
— Не выйдет, — Вера подняла руку и повертела кольцом перед глазами Рудольфа, — меня мой талисман не выдаст.
— Так и знал, что все не просто так, что какая-то чертовщина во всем присутствует… — Рудик произнес это как-то особенно угрюмо и надолго замолчал.
Обогревшись в кафе, они долго еще бродили по Тверскому бульвару, совершенно забыв о привычной для них перепалке, которая только что произошла в очередной раз.
Правда, под конец прогулки Вере пришло в голову, что Рудик что-то очень тщательно силится от нее скрыть. Это убеждение окрепло еще и оттого, что Даутов принялся просто как-то истово и оголтело расхваливать ее талант — в чем она ни капельки не нуждалась, — а более всего незаурядный интеллект — что вообще было странно, так как эта тема прежде попросту не фигурировала.
Вера поглядывала на темную, эффектную фигуру, которая плавно, по-кошачьи двигалась рядом, одновременно и любуясь Рудольфом, и мысленно отодвигая его куда подальше.
— Я поняла, к чему ты клонишь, — строго сказала Стрешнева. — Завтра я отработаю за тебя, вне всякого сомнения и даже с радостью. Но учти, что ответная плата будет непомерно большой.
— А вот за этим не постоим, — развеселился Рудик. — Нам, татарам, все равно.
— А ты-то все же куда завтра навострился на длинных нерусских ногах? Можешь не отвечать, я ведь никак не посягаю на твою свободу. Ты свободен, как птица. Прощай, пожалуй. Поеду кошку свою рыбой кормить, книжку читать, да и к выступлению завтрашнему не грех подготовиться. Пожалуй, я все же заеду в деканат поутру.
— Зачем тебе в деканат? — Рудик спросил столь поспешно, что трудно было не заметить его странной обеспокоенности намерением Веры посетить родное учебное заведение.
— Да что такое, дорогой, почему бы мне не заглянуть туда. — Вера пристально посмотрела на приятеля.
— Концерт назначен на десять утра, тебе ведь разыграться нужно и выспаться, наконец. Я только о тебе забочусь, Рыжик!
— В таком случае, спокойной ночи, Черныш, уже действительно поздно.
— Послушай, — вдруг окликнул Веру Рудик. Она обернулась. — Что ты там говорила о талисмане, ты что, — он как-то нелепо хохотнул, — душу черту продала, как Паганини?
— Бай-бай, дорогой, не тревожься о том, что тебя не касается, а то с ума сойдешь.
Утро оказалось солнечным, умытым. Едва взглянув на косые лучи яркого солнца, проникавшие сквозь занавески и причудливыми пятнами ложившиеся на старенький, потертый ковер, Вера поняла, что проспала. Ни о каком визите в деканат, конечно, уже речи быть не могло, надо было срочно ехать на Каширскую — выполнять обещание, данное Рудольфу.
