Она подумала, если только вообще была в состоянии думать, что Лаймонд слишком устал и поэтому холоден. Но вот его пальцы разжались, он мягко отстранился — и скука, пресыщенность, светская учтивость яснее ясного запечатлелись на его лице.
— Я уже давно перестал проявлять пристрастия. Доброй ночи, леди Флеминг, — сказал Лаймонд, и в том, как произнес он ее имя и титул, Дженни распознала пропасть, которая разделяла их и всегда будет разделять. Затем дверь закрылась.
Когда он проходил через двор, в небе уже чувствовалось приближение зари. Рядом с черной спиралью лестницы светились окна караулки, а из капеллы доносились голоса. Стражи, стоявшие у каждой двери, не обращали на него внимания. Ночные привычки Тади Боя ни для кого не были секретом, а при таком дворе незнание часто оказывалось предпочтительным.
Машинально, по инерции, он поднялся по лестнице в свое крыло и один раз налетел на стену в темном коридоре. Робин Стюарт с наслаждением припоминал это, Дженни Флеминг пока еще ничего об этом не знала, но Лаймонд всю эту ночь провел под впечатлением серенады в честь Уны О'Дуайер и в предвкушении того, что в собственной комнате его ждут не сон и покой, а принц Барроу.
На мгновение он помедлил перед дверью, держась за ручку, и в это мгновение не было в его лице ни грубости, ни ярких чувств, ни безразличия. Потом он налег на дверь и ввалился в комнату.
Буря ждала его там — но не О'Лайам-Роу явился ее творцом. Горели свечи, в камине пылал огонь, но в комнате не было никого, кроме Пайдара Доули: черные глаза его злобно сверкали, а дубленые щеки, покрытые суточной щетиной, от бешенства пошли пятнами. Тади Бой закрыл за собой дверь, и тяжелый дух пролитого вина и засохшего пота наполнил комнату.
— И где же его светлость?
Маленький фирболг никогда не разделял безразличия О'Лайам-Роу по поводу тайной подоплеки оллава. Голос Доули с ярким ирландским выговором из Уиклоу звучал вкрадчиво:
— Разве мало у вас забот, чтобы еще печься об О'Лайам-Роу? Слыхал я, вы да все эти знатные вельможи забрались в шерстяных носочках на самые звезды, вместо камушка вставили в перстень весь Божий свет, да и спустились к нам на грешную землю… — Тут он умолк.
Тади быстро пересек комнату и остановился перед ним.
— Где он?
Глаза ирландца под набрякшими веками были полны ненависти.
— Сказывали мне, будто нынче вечером вы при дворе глазели на борцов. Крепкие, сильные ребята — просто гроза ночных прохожих… Они напали на О'Лайам-Роу, когда тот возвращался домой от госпожи О'Дуайер.
— Ты тоже там был? — спросил Тади Бой.
— Шел позади. Ему предлагали остаться, мастер шотландец. Он пошел только потому, что хотел кое-что обсудить с вами. — Доули осекся снова.
Тади Бой склонился над креслом, крепко ухватившись за спинку обеими руками. Голос его звучал спокойно:
— На тебе не видно никаких следов. А поэтому, видишь ли, я могу предположить, что и О'Лайам-Роу не слишком пострадал. Но все-таки расскажи-ка подробнее.
Лицо Пайдара Доули вспыхнуло.
— Из соседнего переулка нас услышали и пришли на помощь. Двух борцов убили, а третий сбежал — парень, как мы решили, из Корнуолла, а там, впрочем, кто его разберет. О'Лайам-Роу порезали руку, и кровь сильно текла, так что он воротился к госпоже О'Дуайер. — Доули помедлил. — Там я его и оставил. Она пригласила принца в Неви, и завтра они вместе туда отправятся. Меня просили вам передать, что через какое-то время он, возможно, вернется.
— Лучше бы, — заметил Тади Бой, — он оставался в Блуа.
Дубленое лицо фирболга окаменело.
— Он так и знал, что вы это скажете. Он просил вам передать, что рассмотрел дело со всех сторон и все же решил завтра ехать в Неви. И леди просила сказать вам то же самое.
— Что именно сказала леди? — Голос оллава смягчился.
— Госпожа О'Дуайер? Она просила вам передать, что и вас готовы принять в Неви — так, как вы сами можете ожидать; но если вы предпочтете остаться с королевами, она присмотрит за вашим хозяином вместо вас. Вот что она сказала.
Кончив говорить, Доули ощутил на себе испытующий, отнимающий волю взгляд синих глаз. Потом Баллах заговорил:
— Она любит его? Как сильно любит?
Выражение побагровевшего, со впалыми щеками лица Пайдара Доули из насмешливого сделалось презрительным.
— Кто я такой, чтобы судить, как сильно леди любит джентльмена? Уж вы-то ей точно не по нраву. Тут я готов поклясться, но вашей милости, поди, это и так известно. Помоги нам Боже — спальня ваша этой ночью просто проходной двор. Опять кто-то скребется.
Лаймонд услышал. Он подошел к двери и отпер ее, уже догадавшись, в чем дело. Молодой лорд Флеминг вошел, притворил дверь и взглядом дал понять, что имеет сообщить нечто важное.
— Валяй, — сказал Лаймонд. Он вернулся к очагу и облокотился о камень, свесив покрытые ссадинами и синяками руки. — Выкладывай все. Тщетность моих усилий не удивит Пайдара Доули.
Сын Дженни, стоящий прямо, с каменным лицом, доложил:
— Собака околела, сэр.
— Понятно. — Лаймонд не пошевелился. — Значит, предполагалось, что еще до отъезда из Блуа королева должна была принять все сто гранов мышьяка. Как ты думаешь, Джеймс, кто это сделал?
Лорд Флеминг старался не смотреть на Доули,
— Это мог сделать кто угодно. Там не было стражи. — Он поколебался немного, но все же продолжил: — Я должен вам сказать: она очень расстроилась. Правда, сэр. И велела спросить вас, что делать дальше.
Лаймонд слегка расслабился, выпрямился и опустил руки.
— Еще бы ей не расстроиться. Скажи, чтобы сожгла пастилу и коробки. Это все. Остальное я сделаю сам.
— А что вы станете делать, сэр?
Глаза мальчика горели. Фрэнсис Кроуфорд отвернулся и взглянул на мрачного ирландца, сидящего рядом.
— Передай от меня О'Лайам-Роу, друг Пайдар, что я желаю ему счастливого пути в Неви, если только это возможно…
Доули встал, собираясь уходить. Но Флеминг все еще надеялся получить ответ. Лаймонд потер усталые глаза тыльной стороной грязной ладони и прикинул расстояние между очагом и кроватью.
— А я… с меня довольно козлов отпущения и всех тех неприятностей, какие от них происходят. С этой минуты, да поможет мне Бог, приманкой буду я сам.
Гости ушли, и, когда заря осветила истоптанные, с продавленными черепицами, разбитые и покореженные крыши Блуа и свет нового солнца пронзил веки изнуренных, лишенных сна горожан, Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда наконец завалился в постель.
Глава 6
БЛУА: ПРАЗДНЕСТВО БЕСА
