— Я же не посол и не князь, Флегонт Васильевич, как же мне-то со всею собранною там господою вровень стоять?
— Уж про то не твоя забота, Николай. Мои люди позаботятся. — И, помолчав, добавил: — Тем паче, что оковы-то с него снимут, да вот на полную волю пока что не отпустят. Дадут вольным воздухом пару раз вздохнуть и обратно в стрельню вернут.
Николай, услышав в голосе Флегонта Васильевича мстительное злорадство, понял: «Вот отчего устал дьяк, — видать, нелегко пришлось ему, прежде чем Василий Иванович согласился вернуть Михаила Львовича обратно в тюрьму».
Первыми выскочили во двор и шмыгнули вдоль башенной стены два ката[59], что снимали с Глинского цепи.
Затем в дверном проеме показался он сам — бледный, седой, изрядно похудевший, но такой же, как прежде, прямой и надменный. Остановился, припав плечом к притолоке, и медленно обвел очами людей, молча ожидавших его на залитом вешним светом дворе.
Николай заметил нехорошие перемены в облике Михаила Львовича, но увидел и то, что не сразу бросалось в глаза — взор князя остался прежним. Вызов, гордыня и упорство нераскаявшегося грешника, не таясь, плескались в его очах, и не прятал он эти сатанинские страсти, напротив, как бы говорил собравшимся: «Каким был, таким остаюсь и пребуду таким же во веки веков». И, странное дело, выйди Михаил Львович согбенным и тихим, опусти глаза долу или взгляни на людей робко и заискивающе — никто не поверил бы ему, всяк про себя подумал бы: «Хитрит, старый лис, таит, поди, мстительную злобу, да страшится выказывать ее». Встретившись же с его взглядом ныне, почти каждый из стоявших у дверей испытал некое упоение — не все и великому князю под силу, не все и он может.
Николай ясно прочитал это в глазах собравшихся здесь княжат и бояр — Оболенских, Воротынских, Вольских, Шуйских и многих иных, коих не знал по отечеству.
И еще подметил Николай: остался взгляд Глинского проникновенен и цепок. Прежде всего окинул Михаил Львович взором пришедших, вопрошая, кто к нему в этот час пришел? А затем, поведя очами, проверил: кто с кем стоит? И тут же все и всех оценил. Видно было, увиденным остался доволен: половина боярской думы ждала его, и родичи, племянники с женами, скромно топтались в стороне, не смея выступить поперед Шуйских и Бельских.
Но напрасно искал Михаил Львович среди ждущих великого князя и свою племянницу — Елену Васильевну. Прочел Николай в глазах узника, не отыскавшего своих господ и повелителей, скорбь и удивление: почему же нет их? И догадался: сейчас вернут Михаила Львовича обратно в стрельню.
Глинский заметил и Николая. Чуть приостановив взор на нем, попытал взглядом: как-де оказался здесь? А увидев, что стоит Николай между Иваном Ивановичем Оболенским-Щетиной и Иваном Федоровичем Оболенским-Овчиной, потеплел взглядом — стоял Николай меж его доброхотами, близкими ему людьми.
Николай первым из всех, чин ему был таков, отбил Михаилу Львовичу низкий поклон. Остальные же, всяк по своему достоинству, поклонились ему кто как: иной поясным поклоном, иной земным, а многие — слегка склонив голову.
И Николай отметил для себя еще одно: Михаил Львович оценил все происходящее во мгновение ока и ответил всем одним поклоном — ни низким, ни небрежным, вроде бы уравнивая всех, как бы говоря людям: не чины ваши дороги мне, а то, что пришли ко мне ныне, и за то всем вам спасибо.
Племянники, Михаил да Иван, подошли первыми. Отбив дяде — второму отцу — поясной поклон, почтительно чмокнули в щеки, заросшие седой православной бородой.
Затем приблизились к нему бояре, после них цесарские послы и одним из самых последних — Николай.
Всяк на свой манер высказывал Глинскому радость, сочувствие или восхищение государевой сердечной добротой. А он глядел каждому в глаза и то теплел взором, то оставался безучастным или же щурился со злым лукавством — ну-ну, говори-де, а я послушаю.
Когда дошла очередь до Николая, цепко сжал руки выше локтей и спросил, видно не признавая в тридцатилетием мужике, подошедшем к нему, восемнадцатилетнего парня, с которым так давно расстался:
— Волчонок?
— Я, Михайла Львович.
— Какими судьбами здесь оказался? — не пряча подозрительности, да и не желая ее скрывать, быстро спросил Глинский.
— Князь Иван Иванович Оболенский-Щетина, наместник смоленский, прислал.
— Стало быть, ты все эти годы в Смоленске жил?
— В Смоленске, князь.
— А Егорку не доводилось там встречать?
— Какого Егорку, Михаил Львович?
— Холопа моего — Егорку Мелкобеса, что тогда золото и все сокровища предо мною повез.
Николай, и в самом деле ничего о Егорке не зная, спросил:
— Тот князь, которого ты с Шляйницом послал?
Глинский рассердился:
— Ну! А какой же еще! Что у меня, сто Егорок с бородавками во лбу служило!
— Ей-богу, не видел, князь, и не слышал о нем ни от кого!
— Хочешь ко мне в службу вернуться? — вдруг потеплел Михаил Львович, и Николай с радостью воскликнул:
— Хочу, Михайла Львович!
— Найди Егорку! Выйду на волю — озолочу.
— Найду, князь. Не богатства ради, в службу тебе найду.
Исчезнувший холоп
Долго размышляли Николай с Флегонтом Васильевичем, как разгадать загадку, придуманную Михайлой Львовичем. Прикидывали и так, и этак, а сходилось все к одному: хитер Егорка, и уж если за двенадцать лет не объявился, то отыскать его ныне — ох какая непростая задача!
— Ежели сокровища Глинского при нем, то он либо потонку перепродает их бриллиантщикам да золотых дел мастерам, а вырученные деньги, как и прежде, дает в рост под лихву, так? — спрашивал Флегонт Васильевич.
Николай соглашался:
— Похоже, так.
— А ежели по купеческой части пошел, то чем скорее всего промышляет? — размышлял далее государев дьяк.
И Николай отвечал:
— Не тот он человек, Флегонт Васильевич, чтоб пребывать ему в трудах, только и может быть, что мздоимцем.
— Много ли ныне денег у тебя, Николай? — вдруг спросил Флегонт Васильевич.
Собеседник смешался:
— Как считать, Флегонт Васильевич. Если по литовскому счету, то злотых восемьдесят, наберу. А если по московскому считать — не более двадцати гривенок.
— Мудрено это для меня, — сокрушенно признался Флегонт Васильевич.
— Ну, хоть как считай, — ответил Николай, — если все, что у меня есть, продать, и избу в Смоленске, и лавку, и коней, и хозяйство, то будет серебра с четверть пуда.
— Понятно, — обрадовался Флегонт Васильевич, будто Николай все достояние ему отдавал. И не успел Николай догадаться, отчего это дьяк столь сильно возвеселился, как тот и сам разъяснил: — Ныне быть тебе, Николай, ростовщиком. И, чаю я, твоих денег вполне довольно, чтобы взяли тебя в свое малопочтенное братство московские лихари. — И, откровенничая сверх всякой меры — чего скрывать, когда собеседник и так все понял, — сказал, добродушно улыбаясь: — А то мне самому пришлось бы раскошелиться, да кому любо кровное добро терять?
Николай вздохнул печально:
— Не по душе мне, Флегонт Васильевич, в ростовщики идти.
— Я не ведун, а ты — не оборотень. Да, вишь, служба у нас такая, потребуется, не только ростовщиком, чертом станешь, чтобы непростые дела наши вершить.
И Николай, покорно склонив голову, попятился к двери, а Флегонт Васильевич, не ответив на поклон, буркнул раздраженно:
— Эка красная девица, право. Да только помни — девичий стыд до порога, а как переступила, так и забыла.
Николай за порог вышел, но смущение и неловкость из-за того, что не сегодня завтра станет он лихоимцем, так и не проходили.
* * *
Первым пришел за деньгами мужик лет тридцати, его однолеток. И росту он был вровень с Николаем, и даже обличьем тоже оказался схож. Только бороденка жидковата да в плечах и груди узок и хил. Мужик низко поклонился Волчонку и молитвенным шепотом проговорил:
— Помоги, батюшка, милостивец, выручи, — и бухнулся в ноги, будто не сверстник стоял перед ним, а архиерей или епископ.
Николай отпрянул, вскрикнув от неожиданности:
— Какой я тебе батюшка, поди, ровесник ты мне!
— Неужто? — удивился мужик. — Мне на Троицу девятьнадесять сравнялось.
Николай, присмотревшись, увидел, что в самом деле перед ним молодой еще парень, только руки его грубы и черны от тяжелой работы, морщины перерезают лоб, а глаза старят более всего — столько в них страдания и неизбывной тоски. И подумал Николай: «Верно говорят люди: веку мало, да горя много».
— Как звать-то тебя? — спросил новоявленный ростовщик и тут же добавил: — Вставай! Не князь перед тобой.
Сказал и вспомнил наставление опытного, безжалостного выжиги Савелия по прозвищу Прожор, который поучал Николая: «А придет какой заемник, мытарь его поболее да торгуйся подольше. Беде отнюдь не сочувствуй, а главное, сердце скрепи и думай, что не человек перед тобою, но ничтожество, бездельник, небылица, шатун и шильник. О имени не спрашивай и о детях или же родителях слова не говори. Скажешь, и тут же станет он тебя жалобить, плакать и просить о милости. А паче того опасайся девок да женок, больно они слезливы, и если сердцем не будешь тверд, вырвут его у тебя из груди, самого пустят по миру во единый миг».
