Читаем без скачивания Оренбургский владыка - Валерий Поволяев

— У меня к вам письмо, — тихим, едва различимым голосом сообщил посланец, добавил, наклонившись к Чанышеву: — от Александра Ильича лично.

— Генерал любит лично писать письма, я знаю… Имеет литературный дар, — Чанышев рывком протянул руку: — Давайте сюда письмо!

Фамилия у дутовского посланца была простая, очень русская — Еремеев. И звали его просто — Еремеем.

К починенной, в четырех или пяти местах сетке нужен был кол, но найти на безлесом Зайсане деревяшку — дело почти безнадежное. Поэтому Бембеев, пометавшись по берегу, решил выбрать камыш потолще и обойтись им, иначе он вряд ли что поймает — все судаки с сазанами будут над ним смеяться. Сняв сапоги, развесив на кустах чернобыльника портянки, стянув брюки и также накинув их на упругий куст — пусть одежда подсохнет, — он в кальсонах залез в воду. Вода была теплой, ног касались своими гладкими телами рыбешки, щекотали кожу.

Выбрав несколько толстых, с узловатыми стволами стеблей камыша, Бембеев выдернул их и выволок на берег. Там один заострил, обрезал верх. Работой своей остался доволен, привычно цецекнул языком. Камышовые колья он вогнал в ил заостренным концом, подналег на них, укрепляя, примотал край сетки к одному, потом другому колу, проверил на прочность — не оборвется ли — с воодушевлением поплевал на руки — можно было делать первый заход.

Дно озера круто опускалось, под ноги попадались скользкие водоросли, какие-то ракушки, еще что-то. Африкан зашел в воду по шею и, сипя от напряжения, делая широкую дугу, поволок к берегу кол с привязанным концом сети. Пока тащил, упираясь в дно босыми пятками, почувствовал один сильный удар, за ним второй. Сердце у него радостно екнуло. Следом раздался еще один удар, чуть не выбивший у него из пальцев камышовый кол с сеткой, в голове мелькнула мысль, что это не рыба попала, а целый поросенок — слишком уж велико было сопротивление.

— Ого-го-го! — закричал калмык восторженно.

Возбужденные чайки поддержали его согласными воплями, взмыли в воздух, сыпя в озеро водяной сор, будто шрапнель. Африкан, чувствуя, что невидимая рыбина буквально выламывает у него из рук кол, засипел сильнее, поспешил к берегу. Мелькнула испуганная мысль «Уйдет ведь!» Рыба была не только сильная, но и хитрая, не боялась шевелящихся в воде белых ног. «Не сожрала бы!» — возникло в мозгу опасливое, и Африкан еще проворнее заработал ногами по дну.

Чем ближе была влажная темная кромка песка, тем сильнее становилось сопротивление добычи, тем буйнее вели себя «поросята», угодившие в сеть. Африкан не сдержался, радостно захохотал — он наварит не только ухи, но и навялит рыбы.

— Ого-го-го! — вновь закричал он, отпугивая от себя наглых остроклювых чаек.

Калмык благополучно выволок добычу на берег — хватило и ума, и сноровки, и фарта. Добыча оказалась все-таки не так велика, как казалось в воде: буйный сазан килограммов на шесть, который никак не мог смириться с тем, что спросонья угодил в неприятность, вполне приличный судачишко с мутным пьяным взглядом и штук шесть хулиганистого вида окуньков… Главное было — не упустить сазана, Африкан извлек из-под ноги здоровенную ракушку, саданул ею сазана по голове, целя в глаз.

— Не дергайся, — исступленно выкрикнул он, — не брызгайся бульоном, раз сидишь в супе.

Сазан покорно стих.

— Так-то, паря, — одобрил поведение сазана калмык.

У него с собой было несколько картофелин, тряпица с разными ароматными китайскими корешками, пяток луковиц и даже лаврушка — все то, без чего уха не бывает ухой. Он, правда, привык к ухе по-степному, а в нее обязательно добавляют несколько помидорин, — да еще три-четыре наперстка смирновской водки — но ни того, ни другого, увы не было… Африкан наполнил котелок водой, под днище сунул полдесятка изрезанных ножом камышовых кочерыжек, затем хряснул куском немецкой стальной подковы по кремнию, высек целый сноп ярких брызг, дружно нырнувших в кусок ваты. Вата немедленно поглотила горящие брызги, через несколько мгновений над ней поднялся вонючий сизый дымок. Прошло еще немного времени, и в котелке забулькала вода. Звук этот — уютный, — напомнил Африкану о доме и заставил повлажнеть глаза.

Над Зайсаном плыли невесомые прозрачные облака, чайки, сожрав все рыбьи внутренности, выброшенные Африканом на песок, проглотив чешую и слизь, теперь сонно качались на воде, напротив костра и также ожидали ухи.

Отвел Африкан Бембеев душу сполна. Отяжелел так, что даже не осталось сил, чтобы подняться — отполз в сторону, в камышовую тень, и там задремал.

Сквозь дрему Африкан услышал, как тихо заржал его конь, пасшийся в сотне метров от мазанки. В другой раз, особенно если бы дело происходило на фронте, Африкан обязательно бы обратил на это внимание, а сейчас лишь сыто шевельнулся, подумал, что конь увидел лягушку, вылезшую из воды. Он не знал, что ждет его впереди, и не хотел забивать себе голову озабоченными мыслями — рано еще.

Через несколько минут Африкан уже видел себя в степи, посреди волнующегося серебряного пространства, — отец установил юрту на мягком ковыльном пятаке. Африкан зачарованно смотрел на переливающиеся под ветром макушки ковыля, на крупный красный диск солнца, повисший низко над землей, и радовался жизни. Из юрты вышел отец, встал у сына за спиной, тряхнул роскошной волчьей шкурой, которую держал в руке.

— Посмотри сюда, — сказал он.

Шкура была хороша, выделана тщательно — мягкая, можно легко свернуть в рулон, волос блестящий, живой, от встряхивания по шерсти побежал волнистый свет.

— Я хочу сшить из нее тебе шапку.

— Спасибо, ата. Но из этой шкуры две шапки может получиться.

— Пусть будет одна, но очень хорошая.

Неожиданно крупное красное солнце заслонила чья-то тень. Бембеев, не просыпаясь, поднял голову, ничего не увидел, застонал с досадою и в следующее мгновение открыл глаза. Над ним стояли три человека с жестко сцепленными челюстями и холодными насмешливыми глазами. Бембеев поспешно подтянул к себе босые ноги.

— Отдыхаешь? — спросил один из незнакомцев, пожилой, с плохо выбритым седым подбородком, морщины густо обметали уголки его глаз.

Бембеев попробовал подняться, но один из незнакомцев с силой врезал ему ногой по груди — приложился всей ступней. Калмык ударился о землю спиной, застонал. Невольно подумал о том, что отец приснился ему недаром…

— Тебе вопрос задают, чего не отвечаешь? — поинтересовался человек с сабельным шрамом. — А?

— Отдыхаю, — сипло, давясь слипшимся в груди воздухом, ответил Бембеев.

— Мы приехали, чтобы отдых твой сделать вечным, — с пафосом произнес третий, скуластый красноносый казак, густо заросший рыжим диким волосом.

— Кто вы? — спросил Бембеев. — Что я вам сделал?

— Нам-то ты не сделал ничего, — сказал пожилой, кладя руку на новенькую кожаную кобуру, притороченную к ремню, — но лучше бы ты нам что-нибудь сделал, чем отцу Ионе.

— Это почему же? — прохрипел калмык.

Ему сейчас важно было выиграть время, увлечь этих людей каким-нибудь разговором, либо посулами — неважно чем, лишь бы они не открыли стрельбу раньше времени.

— Он еще спрашивает, — хмыкнул красноносый казак, сунул руки в накладные карманы английского френча, осуждающе качнул головой.

— От нас можно откупиться, — доверительно произнес старший, — от отца Ионы — никогда.

— Вы пришли меня убить? — просипел Африкан.

Непрошеные гости дружно захохотали.

— Нет, пришли накормить тебя мармеладом, — отхохотавшись, сообщил старший. — Вот скажи, голуба, — старший передвинул кобуру набок, присел перед калмыком на корточки и доверительно глянул ему в лицо, — с какой стати ты решил отправиться к красным? У тебя что, поручение какое-нибудь к ним имеется? Или что-то еще?

— Ничего у меня нет, — просипел Африкан, — и вообще я не понимаю, о чем идет речь.

— Не понимаешь? — старший ехидно ухмыльнулся.

— Не понимаю.

Сабельный шрам на лице молодого тем временем потемнел, налился краской, Африкан поспешно отодвинулся, изобразил испуг, парень со шрамом это заметил, брезгливо раздвинул губы, будто перед плевком. Калмык смерил глазами расстояние до красноносого казака, который откололся от остальных и заглядывал теперь в котелок, где находилась недоеденная уха, по-собачьи шумно нюхая и восхищенно поцокая языком:

— Однако тут и хлебово вкусное есть!

До красноносого было далеко, не достать, но именно он представлял сейчас для Африкана наибольшую опасность.

— Значит, не хочешь сказать, с каким поручением ты идешь к красным? — старший стер со лба мелкие бисеринки пота, глянул на ладонь.

— Нет у меня никакого поручения, — Африкан энергично помотал головой, — и никаких красных я не знаю. Я домой иду, домой… Понимаете?

Молодец, украшенный шрамом, сожалеюще вздохнул — ну чего стоило человеку признаться? — убили бы тогда без всяких мучений, а сейчас ему придется страдать, харкать кровью… Он занес ногу для удара и с кряканьем саданул ею Африкана. Но нога цели не достигла, повисла в воздухе — молодому вояке даже показалось, что она остановилась сама по себе. В следующее мгновение он полетел на своего старшего напарника, тот неверяще взвизгнул и, задрав конечности, впечатался спиной в песок. Африкан перескочил через него и кулаком вогнал голову молодца, украшенного шрамом, в глубину куста.