«Контора мэтра Леона де Мальвуа», – напоминал заголовок письма.
Первыми словами наряженного Буриданом юноши были: «Как ваше имя? Если вам нужен Леон де Мальвуа, то это я».
Им предстояло драться на другой день у кладбища Монпарнас – драться за Маргариту.
Так что бурю воспоминаний бумага нотариуса пробудила бы в душе Ролана и без скупой прозы, вписанной господином Урбаном-Огюстом Летаннером.
Дошел черед и до этой прозы, однако она не произвела ни малейшего эффекта. К чему бы это приглашение прийти именно в ту контору, куда мать отправляла его за десять лет перед тем – приглашение от того самого человека!
Знал ли тот человек, кого зовет? Или то была чистая случайность? Как они смогли открыть, где он живет и установить, кто он таков?
Десять лет! На какое расстояние он удалился! Как надежно оделся в новую шкуру! Разве разорванная нить может срастись сама собою?
И связано ли это подписанное письмо с безымянным, где к нему обращались «господин герцог»?
Мы уже в двух словах описали ситуацию такой, как она представлялась Ролану. Могло случиться, что за всем этим кроется крупная удача; но то, что за всем этим стоит великая опасность, было несравнимо вероятней.
Нечто многообещающее, но почти наверняка – угрожающее.
Ролана одолевали одновременно надежды и страхи. Страхи были старые, надежды – новые, ибо желание чего-то добиться зародилось в нем не так давно, и это что-то носило имя прекрасной девушки.
С полчаса он неподвижно сидел, глядя на письмо, потом снова взял записку, полученную накануне вечером. Он сравнил обе бумаги, почерки и почтовые штемпеля.
Ничего общего. Проницательный ум испытывает замешательство и пасует перед некоторыми загадками. Ролан понимал, что задача ему не под силу, однако мозг его не переставал работать.
Он покинул спальню и зашел в свою мастерскую, помещение довольно просторное и с очень высоким потолком, отделанное в строгом вкусе – как было принято во времена постройки. Мастерская выходила в сад тремя окнами и застекленной дверью, закрытой тяжелой шторой.
Здесь стояло множество начатых холстов; в них заметна была рука настоящего мастера, но то была лишь добротная работа, не более. Мы не собираемся представлять нашего Ролана гениальным живописцем.
Одна картина, стоявшая на подрамнике лицом к стеклянной двери и полностью скрытая занавесом, была побольше прочих.
Желая остудить пылавший лоб, Ролан распахнул окно. На дворе было холодно и красиво. Ролан улыбнулся, увидев в нескольких шагах от павильона приготовления к фейерверку, который ежегодно устраивала мастерская Каменного Сердца в честь дня рождения Ролана.
Но его рассеянный взгляд довольно быстро отвлекся от воткнутых в газон жердин и цветных стекляшек, привешенных на деревья среди ветвей.
На висках его блестел пот, грудь сдавливала неясная тоска.
Дом Каменного Сердца и сооруженный перед ним сараище почти заслоняли отсюда маленький новый дом на другой стороне улицы, где Добряк Жафрэ, подобно Отцу нашему Небесному, «питал малых птиц». Через широкий прогал, случайно оставшийся меж деревьями, виднелось единственное окно из тех пяти, что освещали жилище Жафрэ; через него из дома Жафрэ можно было разглядеть, что творится внутри мастерской Ролана.
Сейчас оно было закрыто. Ролан и не заметил, как при его появлении муслиновая занавеска отодвинулась. Будь вы хоть семи пядей во лбу, вам ни за что не догадаться, какому необычному делу предавался за занавесками Добряк Жафрэ.
Добряк Жафрэ одной рукой держал лорнет, старательнейшим образом им настроенный, в другой – крошечный портретик в бархатной рамочке с золотым ободком.
Он то разглядывал в свой биноклик Ролана, то опускал глаз на миниатюру.
И до чего же довольный вид был при этом у Добряка Жафрэ!
Ролан по-прежнему впивался глазами в письма, которые все еще держал в руках.
Вдруг он вздрогнул и обернулся. Дверь в сад, которой обычно никто не пользовался, с шумом распахнулась и пропустила посетителя.
– Целую ручки, дражайший и знаменитейший, – произнес вошедший с приветственным поклоном, в котором подобострастие мешалось с нахальством. – Мне не пришлось перелезать через стену с помощью лестницы, а я уже было собрался. Нашего брата неаполитанца ничто не остановит. Виконт Аннибал Джожа из маркизов Палланте в вашем полнейшем распоряжении, милости прошу, за или против чего угодно и не требуя иной платы помимо счастья быть вам приятным!
Еще один поклон, на сей раз совсем развязный. Голос этого улыбчивого человека ласкал слух, как каватина. Ролан удивленно смотрел на пришельца, не двигаясь с места.
Виконт Джожа уставился на письмо, в котором Ролана называли «господин герцог», и расплылся в настоящей итальянской улыбке.
Это был весьма красивый молодой человек, белокожий, с черными волосами, угольными зрачками, плавающими в синеве. Одет он был с безупречной изысканностью и носил ленту всех цветов радуги, намекавшую на целое собрание иностранных наград. Невозможно передать, как все это сверкало: белизна лица, смоль волос, уголь зрачков и россыпь заморских орденов. Зеркальный блеск фигуре этого ослепительного кавалера придавал, казалось, лак, покрывавший не только его обувь, как это бывает обычно, но всего виконта с ног до головы.
Господин виконт Аннибал Джожа из маркизов Палланте, поклонившись в третий раз, уселся, бросив:
– Вы позволите?
Он приставил набалдашник трости – из чистого оникса – к губам, а монокль заправил в глаз.
Оснастившись подобным образом, он восхищенно оглядел мастерскую.
– Сударь, – проговорил Ролан, до того ошарашенный, что даже не успел рассердиться, – я не имею обыкновения принимать у себя кого бы то ни было.
– Это мне дьявольски хорошо известно! – парировал виконт Аннибал голосом одновременно слащавым и твердым, как сахарный леденец. – Мне стоило немалых трудов сюда прорваться; но нас, неаполитанцев, ничем не остановишь; у нас в душе и в глазах пылает священный огонь, мой дражайший и знаменитейший друг.
– Друг! – повторил Ролан, не в силах удержаться от улыбки.
Священный огонь, игравший в глазах виконта Аннибала, запылал. Он принял одну из тех благородных поз, что так популярны на его благословенной родине, и вдохновенно продолжал:
– Знаете ли вы Италию? Ее небо, женщин, веющий апельсиновым цветом ветерок? Закаты розовей гуаши? Кружевную лазурь ее заливов? Мы – неаполитанцы, ничего не поделаешь, наша милая безумная натура так и рвется ко всему прекрасному и гениальному. Того требует климат Италии, любовь к миру и мир любви! Россини! Петрарка! Макароны! Теноры! Солнце! Повторяю, дражайший и знаменитейший друг! Коль не хотите, чтобы вас любили, перестаньте писать шедевры!
